Я мчалась по лестнице, путаясь в юбках и едва не падая. Миновала открытую дверь общей комнаты, вешалку, где висели рядом мое пальто и Уолтера, саквояж, который привезла из Уитстейбла. Не задержалась, чтобы прихватить хоть что-нибудь — перчатки или шляпку. В этом зачумленном месте ни до чего нельзя было дотрагиваться. Рванув дверь, я оставила ее открытой настежь, сбежала по ступеням и выскочила на улицу. Было очень холодно, однако сухо и безветренно. Назад я не оглядывалась.
Я бежала и бежала, пока у меня не закололо в боку, я перешла на рысцу, колоть перестало, и я снова пустилась во всю прыть. Достигнув Сток-Ньюингтона, я побежала на юг по длинной прямой улице, ведущей к Далстону, Шордичу и Сити. Что будет дальше, я не задумывалась, все мысли были о том, чтобы мчаться вперед, оставив за спиной Стамфорд-Хилл, ее и его. Я полуослепла от слез, распухшие веки горели огнем, мокрое лицо стыло на холоде. Прохожие, наверное, обращали на меня внимание; один или двое парней потянулись схватить меня за руку, но я ничего не видела и не слышала, только неслась, путаясь в юбках, пока не выдохлась, после чего пришлось замедлить шаг и оглядеться.
Передо мной был мостик через канал. По каналу плыли баржи, но они были еще далеко, а внизу расстилалась гладкая и мутная водная поверхность. Мне вспомнился тот вечер, когда мы с Китти стояли над Темзой и Китти позволила мне себя поцеловать… У меня вырвался сдавленный крик. Я положила руки на холодные перила — кажется, я в самом деле собиралась перевалиться через них и тем завершить свое бегство.
Но я была на свой лад такая же трусиха, как Китти. Бурая вода промочит мои юбки, захлестнет голову, польется в рот — нет, ни за что. Я отвернулась, закрыла руками глаза и постаралась остановить жуткий круговорот мыслей. Бежать целый день, понятно, я не смогу. Нужно найти себе хоть какое-то убежище. На мне нет ничего, кроме платья. Вслух застонав, я снова огляделась — на этот раз испуганно и беспомощно.
На мгновение я перестала дышать. Я узнала этот мост: начиная с Рождества мы каждый день проезжали здесь на пути в «Британнию». Театр находился неподалеку, а в гримерной, как я знала, лежали деньги.
Утирая рукавом лицо, приглаживая платье и волосы, я пошла туда. Швейцар, впуская меня, бросал любопытные взгляды, но держался вполне предупредительно. Мы были хорошо знакомы, я часто останавливалась с ним поболтать, но в тот день просто кивнула, забирая ключи, и даже не улыбнулась. Меня не заботило, что он подумает; я знала, что больше его не увижу.
Театр, разумеется, еще стоял закрытый; в зале, где заканчивали работу плотники, раздавался стук, но в коридорах и в артистическом фойе было тихо. Меня это обрадовало: мне не хотелось, чтобы меня видели. Не срываясь на бег, я быстрыми шагами направилась к гримерным, добралась до двери с надписью «Мисс Батлер и мисс Кинг». Очень осторожно (взбудораженная, я почему-то решила, что по ту сторону меня может подстерегать Китти) я отперла замок и толкнула дверь.
В комнате было темно; в потоке света из коридора я ступила внутрь, зажгла спичку и засветила газовую горелку, потом тихо-тихо затворила дверь. Я знала в точности, что искать. В шкафу за столиком Китти лежала жестяная коробочка с кучкой монет и банкнот — мы складывали туда еженедельно часть своего жалованья, чтобы черпать по мере надобности. Ключ хранился, вперемешку со штифтиками грима, принадлежавшими Китти, в старой коробке от сигар. Я опрокинула коробку — вместе с гримом и ключом оттуда вывалилось еще что-то. Дно было выстлано цветной бумагой, и мне никогда не приходило в голову ее поднять. Теперь бумага сдвинулась, и под ней обнаружилась карточка. Дрожащими пальцами я взяла ее и всмотрелась. Она была помята, запятнана гримом, но я сразу ее узнала. На лицевой стороне было изображение устричного смэка, на палубе, под слоем пудры и жира, улыбались две девушки, на парус была нанесена чернилами надпись: «В Лондон». На обратной стороне тоже имелась надпись — адрес Китти в «Кентерберийском варьете» и послание: «Меня отпустили!!! Пока я не соберусь, тебе придется несколько вечеров обходиться без костюмера…» И подпись: «Преданная тебе, Нэн».
Это была та самая открытка, которую я послала Китти давным-давно, до того, как мы обосновались в Брикстоне; и она втайне хранила ее, словно сокровище.
Немного подержав карточку, я вернула ее в коробку и прикрыла бумагой. Потом опустила голову на столик и плакала, пока оставались слезы.
Наконец я открыла коробку и, не считая, выгребла оттуда все деньги — как оказалось, около двадцати фунтов, что, конечно, составляло лишь часть моего заработка за последний год, но тогда голова у меня шла кругом и трудно было себе представить, что когда-нибудь мне снова понадобятся деньги. Я сунула их в конверт, упрятала конверт за корсетом и повернулась к двери.
