– Ничего, что я могла бы понять, – призналась я. Потом я велела Фентон принести большой конверт с моего собственного стола. В него я вложила записку от миссис Билл и обрывки из корзины для бумаг. Я уже почти запечатала его, когда увидела полуобгорелый клочок из камина, о котором совершенно забыла. Порошок следовало отдать доктору Бичу, но сейчас было слишком поздно. Я вложила его в тот же конверт, и написала на нем имя Алена.
Рисунок я сохранила, потому что хотела уличить Амели, когда она проснется. Голова у меня жестоко болела, я отчаянно устала. Однако в то же время во мне билась какая-то лихорадочная энергия.
Теперь следовало встретиться с миссис Дивз и узнать, получила ли она ответ на свою телеграмму. Долго ли нам придется ждать Алена? У меня и понятия не было о расстояниях. И где-то будет Викторина, когда он приедет? Надо было делать хоть что-то!
– Мисс Тамарис, – Фентон отвлекла мое внимание от мрачных мыслей. – Послушайте… почему бы вам теперь не отдохнуть? Если все равно нет никакого следа к мисс Викторине…
Я покачала головой, хорошо сознавая свою тупость и растерянность.
– След должен быть, Фентон, должен! Или я не знаю, что может случиться. У нее, – я кивнула на Амели, – может быть ключ ко всему. Ее нельзя оставлять одну. Прошу тебя, Фентон, пожалуйста, присмотри за ней, и позови меня в ту же минуту, как она очнется!
Она согласилась с видимой неохотой. Но когда я добавила, что она – единственная, кому я могу это доверить, Фентон смягчилась. Почему она принимала так близко к сердцу мои дела, я не знала, но чувствовала за это глубокую признательность.
Вернувшись к себе в комнату, я положила конверт для Алена на видное место на столе. При этом я услышала шорох, встревоживший меня. В комнату без стука проскользнула Сабмит. Ее тускло-коричневое платье горничной было полускрыто шалью, она надела старомодный чепец, надвинув его так, что он почти закрывал ее лицо.
– Что ты здесь делаешь?
После сцены в комнате Викторины я склонна была относиться к этой девушке с некоторой опаской, уверенная, что она знает нечто, чем не хочет поделиться. Теперь же, к моему удивлению и глубочайшей неловкости, она приложила палец к губам, призывая к молчанию, выпростала из-под шали руку, сжимающую конверт и протянула его мне.
Викторина! Таким образом она, должно быть, пытается связаться со мной! Единственно с этой мыслью я быстро схватила послание и разорвала конверт. Однако письмо оказалось совсем от другой женщины.
«Если вам нужна помощь в поисках вашей пропажи, не исключено, что нижеподписавшаяся сумеет ее оказать. Ступайте с Сабмит, поскольку наша встреча должна быть приватной, и она послужит вам проводником».
Этот напыщенный слог сам по себе был странным. Однако подпись удивила меня еще больше: «Мэри Элен Смит».
Загадочная «Мэмми Плезант», на которую миссис Дивз навесила ярлык «дьявол», против кого предостерегал меня мистер Кантрелл, но которую уважал мой отец. Уже второй раз она предлагала мне помощь, и теперь я положила на весы собственные воспоминания против вспышки миссис Дивз и двусмысленных слов мистера Кантрелла. Я предпочла поверить воспоминаниям.
– Куда мы пойдем? – спросила я служанку.
– В ее дом – на Вашингтон-стрит, – Сабмит спрятала руки под шалью.
Вот так я сделала свой выбор… возможно, глупый и поспешный. Но мне это казалось тем самым шансом, о котором я молила с тех самых пор, как обнаружила исчезновение Викторины.
Я положила записку на стол, рядом с конвертом, адресованным Алену, и схватила шляпу и плащ.
Хотя на улице не было удушающего тумана, легкая морось заставила меня плотнее закутаться в плащ. Мы вышли из отеля через служебный выход, по задним коридорам. Там нас уже ждал наемный экипаж, и я вскарабкалась в его затхлое нутро, пропахшее лошадиным потом и застарелым табачным дымом. Хотя Сабмит не давала кучеру никаких указаний, экипаж двинулся сразу же, как только мы уселись.
Я забилась на сиденье по возможности дальше от окна. Плохая погода – хорошее укрытие: на улице и на тротуарах почти никого не было. Однако у меня было странное чувство, будто за мной следят. Сабмит, казалось, разделяла мои чувства: она скорчилась в своем углу. Я страстно желала расспросить о цели нашей поездки, о женщине, приславшей мне письмо, но какой-то инстинкт говорил мне, что девушка не ответит.
Поскольку я не знала города, у меня и понятия не было, куда мы едем. Подъемы, сменявшиеся крутыми спусками, были заметно тяжелы для лошадки, тащившей наш экипаж. К моему облегчению, кучер не пользовался хлыстом. Вместо этого он терпеливо позволял тащиться как придется, так что о скорости говорить не приходилось.
Я с трудом обуздывала свое нетерпение. Я была уверена, что скорее дошла бы пешком, если бы только знала дорогу. Поэтому я заставляла себя думать не о потерянном времени, а о том, что могу, наконец, попросить о помощи.
