Миссис Радж снова попыталась ответить, но он тотчас перебил ее:
– Не торопитесь решать, чтобы потом не каяться. Подумайте. Двадцать фунтов из чужого кармана – какой пустяк! Поразмыслите, а я подожду. Мне не к спеху. Вечер близко, и мне все равно придется заночевать, если не здесь, то где-нибудь поблизости. Двадцать фунтов! Даю вам двадцать минут на размышление, по минуте на каждый фунт, – этого более чем достаточно. А я тем временем пойду подышу свежим воздухом, – очень приятная погода в здешних местах.
Нащупывая палкой дорогу, он пошел к двери, захватив с собой стул. На дворе он уселся под развесистой жимолостью, вытянув ноги через порог, чтобы никто не мог ни войти в дом, ни выйти без его ведома, достал из кармана трубку, огниво, кремень и закурил. Был чудесный тихий вечер – в эту пору года сумерки бывают особенно хороши. Пуская из трубки дым, медленно поднимавшийся кольцами в воздух, вдыхая благодатный аромат цветов, слепой сидел в непринужденной позе (можно было подумать, что он у себя дома и живет здесь всю жизнь), ожидая ответа вдовы и возвращения Барнеби.
Когда Барнеби вернулся с хлебом, даже его, кажется, удивил благочестивый странник, расположившийся у них совсем как дома и безмятежно покуривавший трубочку, – особенно когда этот почтенный старец, взяв от него хлеб, вместо того чтобы уложить его в свою котомку, как драгоценный запас, небрежно бросил его на стол и, достав фляжку, пригласил Барнеби присесть и выпить с ним.
– Как видите, у меня с собой всегда есть что-нибудь подкрепляющее, – сказал он. – Отведайте-ка. Что, нравится?
Барнеби хлебнул и так сильно раскашлялся, что у него слезы выступили на глазах, но ответил утвердительно.
– Выпейте еще, – предложил слепой. – Смелее! Не часто приходится вам пробовать такую прелесть, а?
– Не часто? – повторил Барнеби. – Да никогда.
– Денег не хватает? – спросил слепой со вздохом. – Да-а, обидно. Ваша бедная мать была бы счастливее, если бы у вас было больше денег.
– Вот это самое и я ей говорил как раз сегодня, перед вашим приходом, когда небо было в золоте, – сказал Барнеби, придвинувшись к слепому и жадно глядя ему в лицо. – Вы не знаете какой-нибудь способ разбогатеть? Как бы мне тоже узнать его!
– Какой-нибудь способ? Да их сотня!
– Неужели правда? А какие?.. Ну, ну, мама, я ведь ради тебя хочу это узнать, а вовсе не для себя! Скажите, что же надо делать?
Слепой с выражением торжества повернулся туда, где в безмолвном отчаянии стояла миссис Радж.
– Видишь ли, дружок, домоседам золота никогда не добыть.
– Домоседам! – воскликнул Барнеби, хватая его за рукав. – Да я вовсе не домосед. Нет, нет, вы ошибаетесь. Я часто встаю раньше солнца и убегаю из дому, а возвращаюсь, когда оно уже ушло на покой. Я прихожу в лес раньше, чем солнце заглянет в его тенистую чащу, и часто серебряная луна еще застает меня там, когда выходит из-за ветвей, чтобы полюбоваться на вторую луну, ту, что живет в воде. И где бы я ни бродил, я всегда ищу в траве и мху те блестящие денежки, ради которых мама работает с утра до ночи, а когда их не было, проливала столько слез. Когда я засыпаю в тени, я вижу их во сне; мне снится, что я откапываю их целые груды, что высмотрел их под кустами, где они сверкают, как роса на листьях. Но наяву я нигде, нигде их не нахожу. Скажите, где же прячется золото? Я пойду туда, хотя бы пришлось идти целый год, потому что, когда я вернусь домой с золотом, она повеселеет. Ну, говорите же. Расскажите мне, что вы знаете о нем, я готов слушать хоть всю ночь.
Слепой слегка провел рукой по лицу бедного помешанного. Убедившись, что Барнеби сидит, опершись локтями на стол, а подбородком – на скрещенные руки, подавшись вперед в позе нетерпеливого ожидания, он помолчал минуту, как будто для того, чтобы дать миссис Радж хорошенько заметить это, а потом сказал:
– Видишь ли, удалец, золото можно найти только в шумном, веселом мире, а не в той глуши, где ты живешь. Оно там, где толпы людей, где кипит жизнь.
– Чудесно! – воскликнул Барнеби, потирая руки. – Это я люблю, и Грип тоже. Да, да, это замечательно и нам обоим придется по вкусу.
– Золото есть в таких местах, которые нравятся молодым людям, и там добрый сын за один месяц может сделать для своей матери, да и для себя самого больше, чем здесь за целую жизнь – конечно в том случае, если у него есть друг и советчик, – сказал слепой.
– Слышишь, мама? – восторженно крикнул Барнеби, оглядываясь на мать. – И не говори мне больше, что золото не нужно нам, даже если оно будет лежать у нас под ногами. Почему же мы так нуждаемся? Почему ты так тяжело работаешь с утра до ночи?
– Правильно, – поддержал его слепой. – Правильно! Ну, что же, мэм, вы ничего не отвечаете?.. Вы еще не решились? – добавил он с расстановкой.
– Нам надо поговорить с глазу на глаз.
– Хорошо. Возьмите меня за рукав, – сказал Стэгг, вставая из-за стола, – и ведите куда хотите. Не унывай, дружок Барнеби! Мы еще потолкуем с тобой насчет этого – ты мне очень полюбился. Подожди меня здесь. Ну, пойдемте, вдовушка.
