Дверь в соседнее помещение была не заперта. Там находилась каюта, в которой стоял сытный запах марихуаны, хотя дыма не было. Напротив двери у переборки сидел на покрытом ковром помосте, поджав под себя босые ноги с потрескавшимися, толстыми ногтями, обложенный разноцветными подушками, тучный мужчина лет пятидесяти. Голова его была выбрита наголо. На круглом, жирном лице длинные седые усы и нос, как у молодого, недавно побежденного мною. Наверное, это отец юноши. Глаза с расширенными, заторможенными зрачками, как у обкуренного гашишем. Влажные губы искривлены кумарной ухмылкой. Видимо, собрался умирать в прекрасном расположении духа. Одет в шелковый темно-зеленый халат и черные шаровары. В руках он держал пиалу, судя по цвету, с чаем. Па палубе перед ним находился надраенный, бронзовый поднос, на котором стояли такие же надраенные чаша с финиками и узкий длинный кувшин. Слева от мужчины, в самом углу, испуганно замерли две девушки лет пятнадцати-шестнадцати, тоненькие, с повязанными на головах платками из почти прозрачной материи, которая закрывала и лица по глаза. На обеих топики из золотистой материи, оставлявшие открытыми плоские животы со смуглой кожей, и темно-красные шаровары. Ступни маленькие, тонкие и с педикюром коричневого цвета. На дочерей не похожи. Наверное, наложницы. Возле кормовой переборки стояли два больших сундука и один поменьше. Первый большой был доверху набит шмотками и обувью, все дорогое и не старое. Во втором, заполненном наполовину, лежали в одном, большем, отделении специи, а в другом стояли два вместительных и плотно закрытых тубуса из черного дерева с чаем и гашишем. В меньшем сундуке сверху лежали книга в зеленом сафьяновом чехле, скорее всего, Коран, большая шкатулка с перламутровыми вставками, наполненная жемчужинами, которых было не меньше пары сотен, а снизу – деньги, золото и серебро, в основном с мусульманской символикой, хотя попадались и с христианской.
– Выходите, – сказал я на арабском.
Девицы посмотрели на своего господина. Тот смотрел на меня, то ли не понимая услышанное, то ли не желая выполнять приказ.
– Выходите! – прикрикнул я и показал саблей на дверь.
Девицы сразу выскочили, а мужчина, поставив пиалу на помост рядом с собой, с трудом поднялся на ноги, покачнулся и медленно пошлепал к двери.
– Девиц в мою каюту, а этого обыщи – и в трюм, – приказал я Нудду, а Рису сказал: – Проследи, чтобы перенесли в мою каюту все сундуки и подушки. Ковры сложите в свою (они жили по соседству со мной вместе с Умфрой и Джоном), а если не поместятся – в кубрик команды.
Посередине шеланди от кормы до бака стояли бочки и лежали тюки с грузом, а под каютой находились кладовые с припасами и бочками с водой..
Когда я шел к надстройке на баке, со всех сторон на разных вариантах вульгарной латыни доносились просьбы помочь своим, христианам.
– Освободим, не беспокойтесь, – заверил я.
В носовой надстройке находились кубрик охранников, в котором валялись в лужах крови семь трупов лучников, порубленных Умфрой и Джоном, и кладовые со шкиперским имуществом: запасными парусами, тросами, веслами.
– Трупы за борт, – приказал я Джону. – Потом возьмешь десять человек и будешь управлять галерой. Поменяй сломанные весла. Гребцов корми хорошо, но не освобождай никого, иначе сойдут с ума от свободы и наделают дел.
– Не наделают, – пообещал Джон.
Мы обговорили сигналы, которыми будем обмениваться на переходе. Затем я вышел на середину шеланди и громко объявил рабам:
– Мы идем в Опорто. Там вас всех раскуем и отпустим. Возиться с вам здесь у нас нет времени. Так что гребите изо всех сил.
Ответом был дружный радостный вопль.
До Порту добирались почти шестеро суток. Теперь шли курсом крутой бейдевинд со скоростью узла четыре. Галера в одиночку добралась бы намного быстрее, но на ночь ложились в дрейф, чтобы не потеряться. Да и гребцы сильно уставали за день.
