Симона быстренько обучили управлять баллоном, предназначавшимся барону, его секретарю и Пепи; это был элегантный, розовый с бледно-голубым шарльер, его оснащение удовлетворяло самым взыскательным вкусам. В центре гондолы были закреплены три причудливо изогнутых на манер французских кресел «тет-а-тет» сиденья, чтобы все сидящие могли наслаждаться свободным обзором поверх ограждения и сквозь специальные отверстия в нем, забранные посеребренной решеткой. Широкие консоли ограждения оснащены ящичками и полочками для хранения инструментов, карт, провианта, спасательных жилетов и сигнальных ракет, не было забыто даже столовое белье, не говоря уж о нержавеющих приборах и небьющейся посуде. Был даже целый туалетный набор с откидным умывальником, кувшином и зеркалом. Гондола была не совсем круглая, но скорее имела форму ладьи с навесом на корме, под которым таилась спиртовка, посуда и набитый настоящим льдом холодильник, и с изогнутым килем, переходившим на носу в широкую волюту в виде стилизованного дельфина. Под палубой, так сказать, ниже ватерлинии гондолы, находились грузовые трюмы, до краев набитые тяжелыми ружьями и боеприпасами. Над креслами, так, чтобы и сидя можно было без труда править, укрепили диригатор. Назывался же баллон «Дофин». Под названием Пепи выписал черным лаком девиз барона: FINIS SEMPER ALTIOR. [10]
Ветер и погода находились под неусыпным наблюдением. Господствовали благоприятные западные ветры, и было необычно тепло для Шотландии в пору конца лета и начала осени. На большой высоте плыли перистые облака, а еще выше — тонкая белая дымка. Чайки держались над открытым морем: добрая примета. Лягушки и барометры находились под постоянным присмотром, цвета заката ежевечерне сравнивались с метеорологическими таблицами Баллока, а тому из ребятишек, кто первым заслышит посвист зуйка, обещали полновесные десять шиллингов. Но зуйки молчали. Стояло вёдро.
Более того, погода становилась все лучше. Однажды вечером перистые облака растворились в лазури и не вернулись более. На виселице, сохранившейся с лучших времен и до удивления похожей на перекладину для выбивания ковров, надутый ветром красно-белый полосатый конус стоял горизонтально. На бруствере башни усатая Гвендолин Маккилли сидела перед шеренгой из семнадцати гидроскопов. Глубоко в подвале Друри Маккилли не смыкал глаз над сейсмографами. Наконец исчезла даже белая дымка. Небо сияло лазурью.
На турнирной арене Маккилли занимались боевой подготовкой. Шотландцы — вояки отчаянные: когда они с яростным ревом нападают дикой толпой, блестя мечами и развевая пледы, бледнеют даже отважные солдаты. Симон с сочувствием думал об австрийской армии, которой после многолетних смен караула, парадов, полевых молебнов и муштры во дворах казарм суждено стать жертвой этой кровожадной своры. С недавних пор Маккилли вновь взяли на вооружение арбалет, исключительное по своему коварству оружие, без шума и дыма закалывающее противника, как свинью. Одной из военных хитростей были внушающие всем ужас горшки со зловонным содержимым, вызывающим рвоту, которые они метали во врага, раскрутив их перед этим на коротких ремнях. Подобные битвы завершаются паническим бегством в сортиры, уже оккупированные офицерами. В ближнем бою Маккилли, кроме мечей, использовали также ручные спринцовки с маслом и едкими растворами, и к тому же, как во время карнавала, забрасывали противника мушиными липучками, тухлыми яйцами и бутылками чернил, сыпали в глаза муку и перец и стращали длинными щипцами с острыми зубьями. Симон содрогнулся, и даже барон на некоторое время утратил разговорчивость.
Двадцать девятого сентября протрубили общий отлет. Разбился монокль барона, с глухим звуком лопнули две волынки. Некий старец, увидевший в этом неблагоприятное предзнаменование, укрылся от глумления родни в фамильном склепе, где со слезами бился о бочку лэрда, оплакивая неминуемую гибель рода.
К десяти утра все были на старте. От горелок монгольфьеров валил едкий дым горящего торфа, газ из баллонов с шипением наполнял шарльеры. Сморщенные оболочки расправлялись. Фергюс Маккилли в последний раз обошел строй гондол, уже занятых экипажами, махнул барону, затем поднялся в гондолу флагманского баллона. На его матово-синем шелке сверкали три золотых яйца Маккилли. Над плато прогремел стартовый выстрел. Один за другим поднимались баллоны, волоча за собой похожие на корни канаты. «Восток — юго-восток», — проорал в рупор Фергюс Маккилли и повернул по изящной гиперболе. Оставшиеся: дети, старики и женщины, махали платками, пока пестрая стайка не исчезла вдали, растворившись в мягких лучах осеннего солнца.
Баллон барона плыл по ветру, в гондоле было необыкновенно тихо. Только слегка поскрипывали канаты. Барон протянул Симону подзорную трубу. Симон подошел к ограждению. Глубоко внизу неслись по морю вслед за налетающим ветром волны. За стройным линейным кораблем с гордо надувшимися парусами тянулся короткий шлейф серебристой пены. На западе тонкой серо-зеленой каймой тянулось побережье Англии.