Больше всего Симона беспокоил холод, коловший сквозь мокрую одежду жгучими иглами. Облака, в которых они летели, покрыли канаты и металлические детали гондолы серебристым пухом, ледяной плесенью, выпускавшей нежные ломкие иголочки, отклоняемые бурей к югу. Кое-где успели вырасти тонкие сосульки.
С помощью Пепи Симон протиснулся к одеялам и спальным мешкам. В нижней части гондолы, над бароном, они устроили импровизированный навес, забрались под его защитой в почти сухие мешки и разожгли посередине примус. Затем униженно сдались на милость стихий, по-прежнему пребывавших в дурном расположении духа. Положение было каким угодно, только не приятным, но усталость и относительная безопасность после кошмара последних часов, а к тому же изрядное количество виски (в поисках примуса Пепи обнаружил три бутылки) очень скоро позволили им забыться сном. Одеяла над ними превратились в твердую ледяную крышу.
В полной неизвестности относительно того, как долго они, засыпая, прикладываясь к бутылке и снова засыпая, следовали за бурей и облаками, барон вытащил наконец часы. Они, правда, тикали, но маленькая стрелка отломалась и болталась в жилетном кармане вместе с осколками часового стекла. Барон добрался до зарешеченного проема, который Симон завесил одеялом, проделал щелку и выглянул. В некотором отдалении он увидел снежные вершины, полускрытые туманом и ослепительно сверкающие на солнце. Он поспешно разбудил Симона и Пепи. Они выбрались из мешков и отогнули скрипящую от мороза крышу.
Баллон парил над склонами могучих гор. Судя по направлению ветра, они решили, что перевалили оставшуюся позади седловину меж двух отвесных утесов. Прямо под ними тянулись серые осыпи, дальше впереди виднелись зеленые лесистые холмы, а тоненькая ниточка воды вилась вокруг белых кубиков лежащего в котловине приветливого городка. Швейцария, Италия, а то, чего доброго, и Австрия? В юности с отцом — страстным альпинистом — барону довелось совершить восхождение на многие горы, но необычный ракурс и полная неизвестность касательно того, на какую широту и долготу их зашвырнуло грозой, позволили ему лишь предположить, что они находятся где-то в районе долины Аосты. Он дернул веревку, привязанную к вентилю баллона. Газ начал с шипением вытекать, и круглая оболочка сморщилась. Чем ближе была земля, тем становилось теплее. Лед растаял, одеяла стали мягкими, от одежды повалил пар.
— Полагаю, мы приземлимся у подножья холма. Та маленькая лужайка выглядит весьма заманчиво… — произнес барон.
— О, лужайка! — вскричал Симон. — Нет ничего лучше лужаек.
Похвала барона не заставила себя ждать.
— Вы, правда, иногда засыпаете не вовремя, но с этой вашей привычкой я уже освоился. Бодрствовать, когда в том нет особой необходимости — добродетель второго сорта, годная в лучшем случае, чтобы нравиться скучным знакомым. Вы вели себя как подобает человеку поистине благородному: мужественно и осмотрительно. Я никогда не забуду вашей помощи в затруднительном положении. Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким!
Симон скромно отнекивался и сказал, что был заинтересован в собственном спасении по крайней мере не меньше, чем в спасении хозяина и их чернокожего спутника.
— Что ничуть не умаляет ваших заслуг, — ответил на это барон. — Надеюсь, что мне представится случай должным образом отблагодарить вас.
Когда шар наконец достиг лужайки и гондола мягко опустилась на ковер цветущих трав, Пепи расплакался от радости. Газ еще некоторое время вяло шипел, оболочка устало моталась туда-сюда, потом, шурша шелком, упала на ореховый куст, подобно снятому маскарадному костюму, едва напоминая об отшумевшем пестром карнавале, которому можно уподобить самый жестокий ураган из отмеченных за последние десять лет метеостанциями Люттиха, Реймса, Парижа, По и Андорры. Аэронавты с облегчением обнялись.
— По-моему, Пепи, тебе следует облобызать землю, — заметил барон. — Город, вероятно, за тем холмом.