Оживленно болтая, они принялись за патриотические произведения краутхаппелевского искусства. Барон поднял тост за гостеприимного хозяина, потом — за императорскую фамилию и наследника престола. Когда же Кофлер де Рапп в ответ предложил выпить за поющую рыбу из пещер Терпуэло, барон очень серьезно отпил из своего бокала.
— Я взял сегодня утром в городской библиотеке упомянутый вами труд о Пантикозе и особенностях ее окрестностей и побеседовал с директором, человеком в высшей степени просвещенным.
— Дон Базилио Нола был прежде профессором персидской дипломатики {90}в университете Саламанки {91}.
— Он рассказывал. Но его интересуют не только персы! От него я узнал, что воды, текущие по многочисленным подземным артериям сквозь весь массив Терпуэло, обнаруживают следы весьма примечательных минералов, сообщающих им аромат ладана и странную бледно-фиолетовую окраску, словно в них вымачивают фиалки. Я не исключаю, что в столь поэтических условиях может существовать рыба, не встречающаяся более нигде. И как знать: быть может, она и на самом деле поет?
— Виват! — поднял бокал Кофлер де Рапп.
Барон вежливо извинился, что докучает хозяину такого рода разговорами, и честно затем постарался удовлетворить ненасытный аппетит последнего новейшими сплетнями из жизни венского света. Разумеется, он — просто по недостатку времени — десятилетиями наблюдал за жизнью людей своего круга в столице и вокруг нее только со стороны, но родственные и дружеские связи его семьи со знатными и очень знатными семействами, поддерживавшиеся поколениями, были слишком крепкими, чтобы прерваться от того только, что один из Кройц-Квергеймов дорожил наукой более, чем своим именем и положением. Он оставался «милым Элиасом», эксцентричным кузеном или другом, редко показывающимся в обществе из-за своих рыб, но и предметом тайной гордости тоже. Его, как положено, извещали, если кто-нибудь родился, женился или умирал, его постоянно приглашали на коктейли и приемы. Все это барон помечал в особой записной книжке, поручал секретарю сочинить поздравление или соболезнование, а иногда, целуя ручки и пожимая руки, появлялся собственной персоной на приличествующие полчасика. Как бы то ни было, он всегда был в курсе всех дел и соблюдал приличия. И вот из этих собранных между делом сокровищ он уделил несколько бусинок и безделушек зачарованно слушавшему Кофлер де Раппу, разрывавшемуся меж тоской по большому элегантному миру, где он катался пятым колесом столь многих «роллс-ройсов» и «испано-сюиз», и mal-de-demi-si`ecle, [18]— тягой к упорядоченной жизни, заставившей его осесть именно в Пантикозе, где он весьма тяжело переносил свою добровольную ссылку, несмотря на близнецов Бларенберг и всегда готовую к услугам горничную.
Пить кофе господа перебрались в сад. В заросшей плющом зеленой беседке из узорного чугунного литья между трех плетеных кресел поджидал стол на высоких ножках. По стоявшим на нем чашкам, сахарнице, кофейнику, тарелкам и пирожным скакали веселые солнечные зайчики. Мужчины вытянули ноги и закурили сигары, хранившиеся у Кофлер де Раппа в шкатулке кедрового дерева, а хорошенькая служанка налила им кофе. От глаз внимательного хозяина не укрылось, что барон нетерпеливо покачивает носком левого ботинка.
— Аманда, взгляните-ка, где Франчес, — велел Кофлер служанке.
Через некоторое время — сигары были выкурены до половины, а ботинок барона двигался все медленнее и медленнее, как хвост засыпающей рыбы, — она появилась снова и сделала кокетливый книксен.
— Франчес на пасеке, — доложила она.
— Ну так позови же его, черт возьми! — вскричал Кофлер де Рапп.
Наконец в беседку притащился старина Франчес, тощий старикан, не расстававшийся с лопатой как отличительным признаком своего сословия, и хрипло поздоровался.
Кофлер де Рапп долго объяснял, чего хочет от него этот вот господин, знаменитый знаток рыб.
Старина Франчес приложил к сморщенному стариковскому уху руку, чтобы лучше слышать хозяина. Потом блаженная улыбка появилась на его щетинистой физиономии, обнажив беззубые десны.
— Да, сеньор. Рыба пела. Очень красиво пела. Пока не померла.
— Откуда же взялась эта рыба?
— Из горы: очень много воды было. Там забил новый источник. И вдруг она — плюх! А потом померла.
— А как она выглядела?
— Вот такая длинная, — Франчес раскинул руки. — И не очень толстая — как кусок хвоста очень большой змеи, но с головой и с плавниками. Вот чешуи у нее не было. Но все же это была рыба. На горле у нее надувался пузырь, как у лягушки, когда она квакает, только гораздо больше и почти прозрачный. Она очень красиво пела. Потом вдруг замолчала и померла.
— А что вы с ней сделали?
— Сначала мы не решались ее тронуть. Но священник сказал, она отравит новый источник, а он-то тек в ручей, откуда коровы пьют. И тут старый Гузман вытащил ее палкой, и мы выкопали яму, а старый Гузман палкой ее туда и затолкал. А потом мы ее закопали. Но до того она очень красиво пела, прямо как соловей, только еще куда красивее. Все деревенские весь день и всю ночь стояли у источника и слушали.