— Дело в том, что наш отъезд откладывается на пару недель, — продолжал барон. — То, что я надеюсь открыть здесь, может стать апофеозом дела всей моей жизни! Да-да, апофеозом! Бургомистр, человек поистине весьма начитанный и основательнейшим образом изучивший местную историю, сообщил мне о поющей рыбе вещи настолько неслыханные, что я просто не могу не разобраться лично в том, что скрывается за легендами и сказками. Несколько старых документов, что он смог показать мне, и те, что указаны в библиографии его книги о Пантикозе, единодушно подтверждают, что в пещерах Терпуэло действительно обитает рыба, издающая нежные мелодичные звуки, более того — исполняющая настоящие арии. Среди прочих бумаг у бургомистра есть весьма примечательные путевые заметки, в которых некий уроженец Линца по имени Игнац Игельмаер — впоследствии Игнасио де Игель-и-Майор — повествует о своих впечатлениях от путешествия по Пиренеям в 1733 году. Этот Игнац пишет, что, спасаясь от бандитов — бывших солдат, разбойничавших в горах по окончании войны за Испанское наследство {93}— он заблудился и попал в пещеры Терпуэло, из глубины которых доносилось «диковинное сладкоголосое пение». К сожалению, ему в голову не пришло ничего лучше, как со всех ног броситься прочь. К тому же бургомистр указал мне на два места у Геродота {94}и Страбона {95}, которые могут касаться этой рыбы.
— Уж не достославные ли это сирены? {96}— бросил Симон.
— Отлично, Айбель, отлично! — К изумлению Симона, барон принял его шутку всерьез. — Это, правда, гипотеза не Геродота, но очень смелая и ужасно заманчивая. Как знать, может, и впрямь были поющие морские обитатели, а их пресноводная ветвь в стародавние времена укрылась в этих пещерах, спасаясь от истребления потомками бессовестного Одиссея? Если мои предположения оправдаются (а каждый ученый доброй толикой своих значительнейших открытий обязан интуиции), то в пещерах Терпуэло меня ждет одно из удивительнейших и драгоценнейших созданий, что некогда входили в свиту Посейдона {97}. Однако во всей истории есть некая закавыка: местность вокруг пещер со времени Ронсевальской битвы считается запретной зоной. Тогда там сидел в засаде мавританский вспомогательный корпус, поставивший, как известно, армию франков в затруднительное положение. Указ, которым один из первых на испанском престоле Бурбонов {98}подтвердил этот заслуживающий всяческого уважения статус, до сих пор не отменен из-за непомерных перегрузок, с которыми сталкиваются все мадридские кабинеты министров, а провинциальные власти строго его придерживаются. Низшая же из провинциальных властей — это, к сожалению, наш бургомистр, и он сразу разъяснил мне, что, хотя он и уполномочен выдавать лицензии на ловлю рыбы в многочисленных богатых ручьях и прудах вокруг Пантикозы, но не в запретной зоне. Для этого необходимо согласие губернатора, сам же он только оформляет разрешения. Не помогли и мои уверения в собственной безобидности. Он верит мне на слово, что я — ихтиолог, а не злокозненный шпион, но бумаги должны идти по инстанциям своим чередом. Я, стало быть, напишу завтра соответствующее прошение и заручусь письменной поддержкой бургомистра, в которой он мне по доброте душевной обещал не отказать.
— Я как раз собирался спросить, распаковывать ли чемоданы. Значит, теперь мы можем устроиться по-домашнему.
— Совершенно верно. Перспектива застрять в этой дыре не слишком приятна, но тут уж ничего не попишешь.
Симон тотчас вспомнил о телепатке Сампротти и ее невероятно точном предсказании. Он подумал, что было бы весьма занимательно поселиться под одной крышей с этой пифией {99}, не говоря уж о том, что ее строптивая племянница Теано вызвала в нем легкий интерес. Он кашлянул, обернувшись к Пепи — то есть к двери, в которую тот собирался выйти вместе с нуждающимися в чистке ботинками барона.
Пепи ободряюще подмигнул.
— Г-н барон, — начал Симон, — дама, у которой мы — Пепи и я — были сегодня в гостях, сдает несколько комнат в своем весьма красивом и вместительном доме. Она, по словам ее племянницы, принцесса Сальвалюнская, хотя и зовет себя просто Сампротти.
— O! — воскликнул озадаченный барон. — Мой отец знавал старого Сальвалюна. Он был князь Скироса в Эгеиде {100}, карлик, не выше метра двадцати, и безобразный, как жаба. В Вене его прозвали лягушиным королем, а он, будучи человеком умным, с восторгом подхватил эту сказочную идею, одевался в золотисто-зеленую парчу и на службу брал только великанов. Он женился на Елене Карманократис, дочке самого богатого судовладельца Гидрия {101}, прекрасной, как принцесса из сказки, но, к сожалению, совершенной буржуа. Через пару лет она сбежала с его же флорентийским поваром. Тогда Сальвалюн превратился из лягушачьего короля в злого гнома, сменил весь гардероб на мрачно-синий и преследовал беглецов по всей Европе. Чудеса да и только! Может, это его дочь? И вы говорите, она сдает комнаты?
— Да. Она унаследовала здесь дом, который для нее одной слишком велик, и явно заинтересована в том, чтобы сдать пустующие комнаты.