Было ясно, что прелестные незнакомки продолжают его разыгрывать, но зачем и почему, он при всем желании не мог взять в толк. Вероятно, новогодняя шутка, но Бог его знает, отчего именно он удостоился подобной чести. Очень похоже на новогодний розыгрыш, и по сценарию его мнимая кузина должна была передать письмо недотепе-иностранцу, которого на развалинах уже разыграли однажды. Такие розыгрыши, когда разыгрывали людей, прежде всего, непосвященных и оттого совершенно беззащитных, были последние годы в большой моде. Нередко их участники месяцами болтались по Европе, а если в розыгрыше участвовали члены правящих династий, то ход событий освещался в прессе. Когда выяснилось, что тяга к путешествиям окончательно убита организованным туризмом, исключающим самую возможность захватывающих приключений, некий гениальный экс-турист изобрел, а точнее говоря, заново открыл розыгрыш, который был еще лучше, поскольку его границы раздвигались сколько угодно. Если они расширялись до размеров провинции или целой страны, то игра называлась уже поисками клада, но по сути это было то же самое. Участники должны были выполнять в разных местах всевозможные задания, пока все не встречались и не вручались призы. Вполне вероятно, что, взяв письмо, Симон помог кузине выполнить такое задание, и теперь она получит новогоднего поросенка или марципановый мухомор. За это говорило и абсурдное содержание письма: вероятно, в конверт сунули первый попавшийся листок. Однако замечание о здоровье Симона продолжало оставаться совершенно необъяснимым. Концы никак не желали сходиться с концами.
— А что было 27 июля 1832 года?
— Понятия не имею.
Но Теано в розыгрыш не верила. Она прочитала записку, подержала ее над огнем и понюхала.
— Пахнет! — с отвращением констатировала она. — Духами!
Симон удостоверился: и правда, бумага благоухала слабо и странно. Он закрыл глаза и задумчиво принюхался: мед, ладан, одеколон — необычная смесь.
— Похоже на лавр, на молотый лавровый лист… лисровый лавт…
Теано увидела, как он побледнел и пошатнулся. Не отводя листок от лица и что-то бормоча, он двинулся к окну, качаясь, как пьяный. Потом споткнулся, Теано подхватила его и дотащила до кресла, стоявшего по зимнему времени у печки.
— Симон, — тихо позвала она, — что с тобой, Симон?
Он глубоко вздохнул и провел рукой по лбу.
— Опять мигрень?
Симон испуганно взглянул на нее. Казалось, он только теперь узнал ее.
— Где письмо?
— Вот, на полу. Я эти чертовы каракули сейчас в печку… — Теано подняла и смяла письмо.
— Оставь! — Симон вскочил и выхватил письмо у нее из рук. Теано смотрела, как он заботливо расправляет скомканный листок и разглаживает его на наклонной доске пюпитра, прежде чем спрятать в бумажник. Она забилась за маленький столик у окна, поскольку некоторое время была совершенно уверена, что Симон сошел с ума. Но теперь он снова вел себя как нормальный человек.
— Я уверена: тебе стало дурно из-за этой вонючей бумажонки. Пусть-ка этим займется тетя Саломе, уж она выяснит, что это за адский смрад.
— Я его тебе дам, если ты обещаешь вернуть.
Теано обещала и осторожно ухватила письмо за уголок. Шероховатая пожелтевшая бумага, старинные коричневые чернила. А на белоснежном конверте чернила, наоборот, свежие, бирюзовые, да и сам конверт новешенек, только что куплен в ближайшей писчебумажной лавке. Теано старалась не подносить его к носу. И вообще хотела отделаться от него как можно скорее.