После Великой отечественной войны в газетах промелькнула информация о том, как девятнадцатилетняя советская разведчица Настя, хорошо знавшая немецкий язык, была заброшена в тыл врага. Там она стала медсестрой при гитлеровском генерале бароне фон Функе, получила высший орден Германии — Рыцарский крест и вместе с больным генералом отправилась в его родовой замок. После смерти барона она стала хозяйкой замка.До конца войны Настя снабжала нашу разведку ценнейшими сведениями. История необычайная, почти фантастическая, — о ней и поведал в своём романе известный русский писатель, фронтовик Иван Дроздов.
Книга отсканирована и подготовлена для публикации в сети Интернет на сайте www.ivandrozdov.ru участниками «Русского Общественного Движения «Возрождение Золотой Век» с разрешения автора. За основу взято издание:
Редактор С. Б. Васильев Технический редактор С. В, Выжевский Корректор А. В. Васильева Баронесса Настя: Роман /Оформ. худож. В. И. Круговова — СПб: ЛИО Редактор, 1997, — 272 с.
ISBN 5–7058–0308–7
ЛР № 070384 от 3.04. — 97
Подписано в печаль 5.06.97. Формат 84x108 */з 2. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печаль офсетная. Печ. л. 20. Тираж 10 000 (1‑й завод 3000)
190008, С. — Петербург, Екатерининский кан., 170
Лётчик–инструктор Чудайкин накануне полёта обходил строй курсантов своей группы. Напротив Пряхина замедлил шаг. Курсант этот выделялся среди товарищей своим хилым несолидным видом. Не сказать, что он был мал ростом или какой дефект имел, — такого бы в училище не взяли, — но вся его фигура как бы говорила: растет парень, ещё в тело не вошёл. «Сколько ему лет?» — думал инструктор. И хотел было спросить об этом, но спросил о другом:
— Вы здоровы, Пряхин?
— Есть, товарищ лейтенант! Здоров!
— Странно вы отвечаете: «Есть… здоров…» В этом случае вы должны сказать: «Здоров, товарищ лейтенант».
— Есть, товарищ лейтенант!
Чудайкин качнул головой, улыбнулся и пошёл дальше.
Курсанты любили инструктора, он для них был командиром и отцом, и, главное, превосходным лётчиком, которому они все подражали. Одет он был во все новое, пахнущее улицей и домашним уютом. Серая гимнастёрка искрилась едва заметной серебряной вязью, в голубых петлицах неярко алели по два густовишнёвых кубика. На рукавах золотом расписаны крылья самолёта — эмблемы военной авиации. Тёмно–синие галифе широко и кокетливо нависали над зеркально блестевшими хромовыми сапогами.
В довоенное время форма лётчиков манила мальчишек, они грезили ею и, едва закончив школу, валом валили в авиацию. А тут ещё лозунг везде был развешен: «Молодёжь — на самолёты!»
Подходя к курсанту и чуть склоняясь к нему, лейтенант улыбался, — он и всегда улыбался, словно и сам вид неоперившихся юнцов непроизвольно вызывал у него эту добродушную улыбку.
Никто из курсантов не знал, что поначалу, получив назначение в авиаучилище, он оскорбился: как это его, такого хорошего лётчика, и не послали в строевую часть, где были новые скоростные самолёты, а направили в школу летать на фанерных бипланах и учить юнцов вроде этого… Пряхина. Но потом он привык к курсантам, полюбил их и был доволен своей судьбой.
Инструктор шёл вдоль строя и весёлое настроение всё больше овладевало им. На правом фланге стояли рослые статные парни — Воронцов и Пивень. Он с удовольствием их оглядывал, вспоминал, кто из них и как действовал в последнем полёте, — как ориентировались на маршруте, как стреляли из пулемёта, выводили самолёт на бомбометание и как бомбили. Первым в строю стоял самый высокий, аккуратный и красивый Воронцов.
— Сегодня полетим с бомбами.
— Будем бомбить! — радостно ответил Воронцов. И нетерпеливо повёл плечом, словно бы хотел выйти из строя и показать себя товарищам.
Воронцов нагловат, на губах улыбка, а в глазах гуляют озорные зайчики. Радом с ним — Пивень, этот — иное дело: держится скромно, смущается, — есть что–то девичье в его мягком сероглазом лице.
Чудайкин обращается к Пивню:
— В малый круг будем бомбы класть, али как?
Пивень пожимает плечами, а за него отвечает Воронцов:
— В крест положим. Ударим по центру!
По рядам лёгким ветерком прокатывается смешок.
Полигон расчерчен двумя кругами — большим и малым, а в центре малого круга — крест из линий по десять метров каждая. И уж в месте пересечения линий — бетонный столбик. С высоты полёта его не видно, однако в сетке прицела он заметен. Каждый целится в него, но за годы существования училища в столбик никто не попадал. И в малый круг попадают редкие, — надо быть снайпером бомбометания.
Осмотрев курсантов, поговорив с ними, инструктор приказал разойтись. Проходившего мимо Пряхина спросил:
— А вы… готовы?
— Как все, товарищ лейтенант!
Он вспомнил полёты с Пряхиным: пилотирует тот прилично, быстро читает карту, и если инструктор в воздухе покажет рукой на село, Пряхин мгновенно называет его и говорит, сколько до него километров от аэродрома. «Память цепкая», — думает лейтенант, и успокаивается. Для лётчика — это главное. Не дай бог в воздухе начнёт путать названия сёл, ориентиров.
В то довоенное время приборов в кабине было мало. Выручала память, умение лётчика быстро и точно определять место и положение самолёта.
Но особенно силён Пряхин в стрельбе из пулемёта и в воздушном бою. Тут он сущий дьявол, — где только чего берётся.
Чудайкин вновь оглядел курсанта, подумал с жалостью: «Скоро выпуск… Как ему доверить самолёт? Окрепнуть бы парню малость…»
