Кейда отметила про себя, что всюду, где появлялся Ацер, его встречали офицеры в чёрных мундирах. Были среди них и пожилые, важные, но Ацер со всеми был холоден и даже руки никому не подавал. Было много собак, они сидели возле ног своих хозяев и спокойно наблюдали за происходящим.
Ацер провёл Кейду сквозь анфиладу коридоров и комнат, двери распахивал семенивший впереди толстый майор. Наконец они вошли в большой зал без окон, здесь Ацер подал Кейде стул и предложил сесть возле круглого, ничем не покрытого стола.
— Приведите Фёдора! — сказал Ацер офицеру.
Вскоре в сопровождении часового в зал вошёл мужчина лет сорока, в помятом шерстяном костюме, в белой рубашке с небрежно повязанным галстуком.
«Фёдор? Почему Фёдор? — думала Кейда — У него же есть фамилия»
Майор с часовым удалились. Фёдор сидел напротив Кейды и спокойно разглядывал её.
Ацер повернулся к Кейде:
— Скажите ему: мне не нравится его вид, — я просил капитана Фёдора одеваться красиво и чисто.
Кейда перевела, на что капитан неопределенно и лениво повёл плечом.
Ацер продолжал:
— Спросите его: чем он занимался в Горьком?
Капитан хотя и не сразу — он с минуту снисходительно смотрел на Ацера, — но заговорил. В голосе его слышалось безразличие:
— Проектировал подводные лодки.
— Вы изобрели «лягушку».
— Магнитную мину я не изобретал.
— Кто её изобрел? Ваш главный инженер?
— Да, кажется.
— Его фамилия?
— Демьянович Николай Павлович.
— Он сейчас переведён в Челябинск?
— Да.
— Он и там главный инженер?
— Да, на танковом заводе.
— У него жена еврейка?
— Кажется.
— Не кажется, а точно. Вы её хорошо знали. И волочились за ней.
— Что это — «волочились»?
— Не валяйте дурака! Вы отлично знаете смысл этого слова.
— У нас на заводе есть волочильный стан...
— Хватит скоморошничать! Лучше скажите: устройство магнитной мины знаете?
Последний вопрос Кейда задала на чистейшем русском языке, и капитан сдвинул брови, пытливо посмотрел на неё. С лиц его слетело лениво-благодушное настроение.
— Нет, не знаю.
Он ждал новых вопросов, и Кейда почувствовала его обострёный интерес к себе.
— Мне известно; вас разыскивают по распоряжению самого Сталина, вас хотят включить в группу физика Курчатова. Так ли это?
— Я не физик.
— Вы — артист, но роль вам плохо удаётся. Пользуетесь моей благосклонностью, знаете, что мы вас ценим, на вас надеемся и ничто вам не грозит. Не хотите работать на Германию — ваша воля, принуждать не станем. Мы сохраним вас для человечества. Да, фюрер идёт и на это. Он думает не только о судьбе Германии, его великая душа объемлет мир. А теперь скажите: не нужно ли вам чего?
— Нам нужен зубной врач.
— Будет врач. Идите.
— Пойдёмте и мы. Нас ожидает катер, — повернулся к Кейде Ацер.
Подошёл толстяк майор.
— Господин полковник, офицеры будут рады угостить вас.
— Благодарю, мы не можем. Мою даму смущает общество незнакомых молодых людей.
Майор только теперь разглядел на груди Кейды белый, усыпанный бриллиантами крест. И вытянулся в струнку.
— Хайль Гитлер!
Кейду словно оса ужалила, — она щелкнула каблуками, швырнула перед собой руку:
— Хайль!
Сидевшая в углу овчарка испуганно гавкнула.
Акр шёл сзади, низко опустив голову. Этот истерический выкрик вмиг развеял всё обаяние Кейды. Лишь немногие догадывались, что Ацер походил на двуликого Януса; у всех на виду был нацист и полковник германской армии, второго же лица его никто не видел, но именно оно было стержнем его существа, — лицо с едва уловимыми чертами полукровки, затаившего глухую, неизбывную обиду на гитлеровских правителей, вознамерившихся окончательно решить еврейский вопрос. Школьником он не испытывал к нацистам лютой ненависти, да и в юные годы ещё осознавал себя немцем и сам был готов уничтожать врагов рейха. Но с возрастом Ацер все больше задумывался о своем происхождении, как бы прислушивался к току крови в его венах, и ему становилось неуютно, он уже без былой сердечности общался с друзьями — «чистыми арийцами» и искал среди них ребят, похожих внешними чертами на себя. Если же он слышал и от них: «Бабушка была гречанкой» или: «Все мои предки — чистые арийцы», то охладевал к новым друзьям. С течением времени зов крови становился сильнее, а речи — скупее, ко всему добавился страх перед раскрытием его родовых корней. Он перестал упоминать имя своей матери, а потом и в мыслях вспоминал её всё реже. Второе, тайное его лицо не принадлежало ни к какой национальности, а было отмечено печатью гражданина мира. Две черты в людях он ненавидел люто: немецкий патриотизм и нелюбовь к евреям. Первую черту он уже видел в Кейде и считал её нацистский дух наносной дурью, болезнью молодости. Но вот если она к тому же и ненавидит евреев...
Они шли к машине, и он, глядя себе под ноги, молчал. Он знал, что рано или поздно заговорит с Кейдой о евреях, знал и страшился открыть в ней вторую черту, так часто встречающуюся в нацистах.
