— Пойдем, Гриша, — потянула за рукав красотка, — не делай из мухи слона.
— Что слышала, — нагло скалился тот, не двигаясь с места. — Ты, дорогуша, требуешь от людей бабки за участие в программе. Другие попросту берут, а госпожа Окалина требует, и народ дает. Кому не охота в ящике светиться, верно? Так что, нечего здесь целку строить и делать невинные глазки. Ты, рыбка моя, плаваешь в стае, а потому виляй хвостиком, как все, и не дергайся, не то попадешь в уху. Ты — такая, как мы! — отчеканил каждое слово. — Я, она, — ткнул пальцем в девицу, они, — кивнул на дверь монтажной. — Ни лучше, ни хуже — просто одна из нас, — Сиротка приблизился вплотную и прошипел по-бабьи в лицо. — Все в дерьме, а ты в шоколаде?! Не вышло, дорогуша, замазалась! — отступил на шаг и снисходительно добавил. — А если вздумаешь драться, сначала как следует подумай, на этот раз тебе это с рук не сойдет, — самодовольно ухмыльнулся и двинул дальше. Красивая, самоуверенная сволочь, бесстыдно гадившая на своем пути.
Кристина плотно сомкнула веки и начала медленно считать: раз, два, три, глубоко вдыхая и выдыхая при каждом счете. Эмоции требовали догнать мерзавца да влепить за наглую ложь оплеуху, а то и десять, чтобы навсегда отбить охоту к паскудству. Разум приказывал успокоиться и поразмышлять. Торчать, размышляя посреди коридора, под дверью монтажной, было бы глупо. Она открыла глаза, посмотрела на часы и направилась к окну, где народ нарушал предупреждения Минздрава. В запасе оставалось десять минут, достала из сумки «Вог», затянулась и уставилась в замызганное стекло…
Телевизионщики деньги брали, и это, действительно, ни для кого не являлось тайной. Давала попса, расплодившаяся, точно тараканы, начинающие политики, заигрывающие с электоратом, деловые люди разного калибра, целители всякого рода, стилисты, модельеры, визажисты, мечтавшие быть у всех на слуху, мнимые ученые с пухлым бумажником и дутым авторитетом, новоиспеченные адепты фальшивых реформ — каждому хотелось засветиться на голубом экране. Многие журналисты не устояли от соблазна разжиться на чужой жадности до славы и брали, презирая тех, кто дает. Кристина их не осуждала, она не Всевышний, чтобы судить. Но сама за все годы не взяла ни копейки. Ордынцев с презрением относился ко взяточникам и считал таких убогими, жалкими созданиями, обиженными Богом и судьбой, какой бы мишурой они не прикрывались. «У серости нет ничего, кроме чужой подачки, — утверждал он. — Жадный до денег всегда беден. Если хочешь стать богачкой, бери от других мысли и чувства, но никогда — деньги». Она крепко зарубила на носу эти слова. Не потому, что была моралисткой, — не хотела носить на лбу ценник. И вот теперь все уверены, что она продается. Кристина не могла в это поверить. «Незнамов нагло врет, — убеждала себя, тупо пялясь на фонарь за окном. — Он просто мстит за ту пощечину. Смешно принимать всерьез его бредни». Но что-то подсказывало: не врет. Поразмыслив, она решила не торопиться с выводами, а последовать мудрому совету отца, который частенько говаривал: «Бойся не злых языков, а своей готовности к ним прислушаться». Памятливая дочка погасила вторую сигарету, распрощалась с ночным фонарем и направилась отрабатывать «взятку» — исповедь чудом уцелевших актеров, прошедших ГУЛАГ.
Утром следующего дня Окалина заглянула в редакторскую и наткнулась там на Грантову.
— Здрасьте! С ночного монтажа?
— Да. Сейчас проверю кое-что по словарю и — домой. Подремлю часок, а потом снова сюда.
— Как вам удается потрясающе выглядеть при такой безумной нагрузке? Мне бы так! Я сегодня еле глаза продрала, а в зеркало, вообще, смотреть не могу.
— Спасибо, Женя, но ты себя оговариваешь, а мне бессовестно льстишь.
— Нет, — вздохнула та, — я слишком объективна для этого. И мудра, как старая ворона, — скромно добавила она, поднимаясь со стула.
— В таком случае, тебе должно быть многое известно?
— Не без того, — крутилась перед зеркалом Женечка.
Кристина внимательно за ней наблюдала. Ее протеже была, пожалуй, единственной, с кем можно поговорить без опаски, что каждое слово будет переврано. Милая, неглупая, надежная девочка, кого приятно иметь под рукой. Преданная, искренняя — такая не станет изворачиваться.
— И ты знаешь сплетни, которые про меня распускают?
— Знаю, — отвернулась от зеркала Женя. — Вам многие завидуют, а у завистников — больная фантазия и черная душа, вот и чешут языками почем зря. Я ничему не верю.
— И даже тому, что беру взятки?
— Господи, вам все-таки об этом донесли! — Женечка опустилась на соседний стул и, по-бабьи подперев щеку рукой, горестно уставилась на ведущую. — Вы, такая умная, красивая, талантливая, как можете вы обращать внимание на всякую шелупонь? Да у нас никто этому не верит, ни единая душа!
— А ты?
