Что ж, до дна — так до дна. Она уже не маленькая, в сентябре восемнадцать стукнуло. Не бездельница: работает, учится, зарплату в дом приносит… Что было дальше — помнится плохо. Вроде, к ней клеился Гошка. Кажется, она его послала — ужас! Потом, как будто, спорили: выживет ли кино при мощной конкуренции телевидения. Ругали Герасимова и хвалили Сокурова — далеко пойдет, талантлив как черт. Она, курица наивная, похоже, защищала Герасимова. Во-первых, ей, правда, нравятся его фильмы (хотя он чуток старомоден), а во-вторых, если честно, она не знает, кто такой Сокуров, и потому не может о нем судить. Но признаваться в собственном невежестве, как известно, не в кайф. Уж лучше быть старомодной, чем деревней лапотной. И она грудью лезла на баррикады за любимого режиссера. Из кухни сквозь шум льющейся воды донеслись телефонные трели. Кристина чуть напряглась, но осталась на месте. Не голой же, в самом деле, скакать по линолеуму! Кому надо — перезвонят. Серый вестник понадрывался и затих. Унылая «мемуаристка» выключила душ, натянула на мокрое тело пушистый махровый халат и выползла из ванной. Вроде, полегчало. Лениво помешивая ложкой душистый горячий кофе, тупо уставилась в окно. «Одиннадцатое ноября, осень. Холодрыга, мокрота и грязь пополам со снегом. Сегодня, правда, немножко подморозило. И как может такая пакость вызывать вдохновение? Все у этих гениев не как у нормальных людей — навыворот». Вздох перебил телефонный звонок.
— Але.
— Криська, где тебя черти носят?! — голос отца был не на шутку встревоженным и сердитым. — Мы тебе уже в сотый раз звоним! Мама места себе не находит, всю ночь не спала. Где ты была?
— Извини, пап, вчера на работе задержалась. Устала, сразу легла спать, телефон отключила.
— Дочь, у тебя все нормально?
— Конечно.
— Хорошо, целую и передаю трубку маме.
О-о-о, только не это! Нет у нее никаких сил выслушивать нотации. Но в ухо уже летел взволнованный голос.
— Кристина, доченька, где ты была? Мы же договорились, что каждый день будем тебе в десять звонить.
— Мамочка, я все объяснила папе. Не волнуйся, все нормально. Работы много.
— Будь осторожна, детка. Сейчас темнеет рано, старайся по вечерам не выходить на улицу.
— Хорошо. И вы себя берегите. Пока, целую.
— Целуем тебя, милая! Через недельку будем дома. Потерпи.
Но последнее пожелание летануло в воздух: трубка скоренько плюхнулась на рычажок, видать, вслед за Кристиной подустала от заполошенных абонентов. Молодая хозяйка хотела включить радио — какие-никакие, а голоса, но передумала. Сидеть с ногами на диванчике гораздо приятнее, чем шастать по полу. Прилежное дитя цивилизации снова затрезвонило. «Господи, что ж ты все никак не угомонишься!» — буркнула такому рвению Кристина, но трубку сняла, все равно рядом, руку протянуть не трудно.
— Але.
— Привет, Окалина, это я! — Хлопушинский голос был возбужденным, как будто перенял родительскую эстафету. — У меня две новости, а если с натяжкой — то и три. Все — с душком. Ты сидишь или стоишь?
— Сижу.
— Это хорошо! Радио слушала, телевизор смотрела?
— Нет.
— Тогда начну с первой. Умер Брежнев.
— Серьезно? — вяло удивилась Кристина. — Я думала, ему сносу не будет.
— Индифферентна к жизни вождей, — хихикнула трубка, — не быть тебе с партийным членом, — абонента передернуло: Ольгин цинизм иногда здорово пачкал уши. — То есть, я хотела сказать: членом партии, — протелепатила Хлопушина.
— А вторая новость?
— Вторая — похуже. Вчера, когда мы чтили честь советской милиции, из окна нашего здания на седьмом этаже вывалилась какая-то бедолага. На асфальт. Насмерть. Буквально в те минуты, когда мы прославляли доблестную ментуру.
— Кошмар! — ужаснулась Кристина. Вот тебе и земля обетованная, рай, куда ее занесло.
— Но и это еще не все. Менты подсуетились, вычислили всех, кто в это время торчал на работе, и решили пообщаться. С каждым. А значит, и с нами. Мне звонил Фима, надо выдвигаться из дома. К рабочему месту, — безжалостно уточнил источник информации.
— Нас выгонят? — пролепетала Кристина.
— За что? Не смеши!
— Оль, — небольшая заминка на этом конце провода, — я вчера прилично себя вела? Ты понимаешь, я вообще-то не пью и…
— Перестань! — не дослушал тот конец. — Все нормально! Привыкай, не в бухгалтерию пришла — в творческий коллектив. Все, Окалина. Начальство велело тебя оповестить. Оповестила. Собирайся-одевайся и подъезжай. В два — в комнате 2012, как штык.
— Ага.
— Думаю, тебя не надо предупреждать: мы кофе пили и эклеры кушали. В бар не выходили, не курили, по коридорам не болтались. Ничего не видели, никого не слышали. Усекла?
— Оль, а…, - но в ухо уже частили равнодушные гудки.
Как говорила школьная математичка, юность — время золотое: ест, и пьет, и спит в покое.
Колени тряслись, ладони противно потели, их постоянно хотелось вытирать о новую велюровую юбку, которая выгодно подчеркивала фигуру и надевалась в жалкой надежде смягчить суровое ментовское сердце. Наивная попытка стала настоящей пыткой. Бархатистая ткань, плотно прилегавшая к телу, выдавала панику, вела себя предательски и подзуживала к издевке.
