— Я знаю, что ты обожаешь сыр, — сказал отец. — Особенно камамбер. Помню, когда я был маленьким, то брал в буфете только камамбер. Чтобы быть как ты.
— Перестань, а то я сейчас слезу пущу.
— Признайся, ты растроган. Тебя, наверное, удивляет, что я все это помню?
Наполеон усмехнулся:
— Ох, если меня что и удивляет, то не это…
У отца дрожал подбородок; ненадолго у меня возникло впечатление, что Наполеон хочет довести его до слез, и только взгляд матери не позволяет ему расплакаться.
— А что… тебя удивляет… папа? — наконец выговорил он.
— Ты правда хочешь знать? Что меня удивляет? Да вся эта пыль в глаза… На что, по-твоему, это похоже? Омары, свинство… ой, извини, свинина, слезливые детские воспоминания… Раз ты снял свои галоши с квадратными носами, значит, для этого была важная причина!
Он воткнул кончик ножа в кусок камамбера, поднес к глазам, рассмотрел со всех сторон, словно золотой самородок. Потом откусил и стал шумно жевать, сверля отца мрачным взглядом.
— Почему тебя пригласили? — чуть слышно произнес отец. — Пап, у тебя ведь день рождения! Чтобы повидаться с тобой, побыть вместе. Все просто. Но с тобой просто не бывает. Тем более что мы уезжаем на Рождество к Жозефине, поэтому решили, что… Мы же все-таки семья. Мы даже про торт не забыли.
— Как трогательно! — воскликнул Наполеон, сделав вид, что утирает слезу. — А какая еще была цель, кроме как утопить меня во взбитых сливках?
Мама подошла к деду и погладила его по голове с такой нежностью, такой любовью, что время, казалось, на несколько секунд остановилось.
— Наполеон, — тихо сказала она, — не обижайтесь, но вы зашли слишком далеко. Вы не хотите понять, что у вашего сына тоже есть сердце…
Дед пожал плечами:
— У него есть сердце? Неплохая новость.
— Да, именно. Большое, даже очень большое сердце.
— Ну, вам виднее… Но придется покопаться, чтобы это подтвердить. — Он уставился прямо в глаза отцу и процедил: — Хватит мямлить, говори, что хотел сказать!
Отец решился:
— Мы хотели сказать, что тебе больше нельзя жить одному.
— Наконец-то! Я уж думал, не дождусь, когда ты облегчишься, так и будешь сидеть на горшке до конца света. Я могу жить один, вот и весь сказ. Сенсационная новость! Надеюсь, ты позвал Франс Пресс?
Наполеон вытащил из кармана рубашки старую спичку с заостренным концом и воткнул между зубами. Она так и осталась торчать у него изо рта.
— Да, папа, надо смотреть правде в глаза: развод, новая жизнь, твое падение, твое поведение с Ирен. И то, что случилось на прошлой неделе… Ты можешь мне сказать, как тебя среди ночи занесло в Шартр?
— Это ты говоришь! Лично я ничего не помню. Только твою кислую рожу с утра пораньше и твои тупые ботинки: такое пробуждение нескоро забудешь.
— Вот именно это больше всего и тревожит. Есть очень хороший дом, прямо напротив школы. Там тебя окружат заботой. Ну, что скажешь?
— Скажу, что камамберец у тебя что надо. Помню, в пятьдесят втором году в Бостоне я нашел потрясающий камамбер. Представляешь, в пятьдесят втором, да еще в Бостоне?!
И он принялся обнюхивать кончик своей самодельной зубочистки.
— Прекрати, это отвратительно! — вскричал отец.
— Не так отвратительно, как то, что ты мне предлагаешь!
Он закрыл один глаз, целясь в мусорное ведро, и бросил зубочистку, приземлившуюся в горшок с цветком.
— Не попал! — констатировал он и вызывающе ухмыльнулся.
— Мы подумали, что ты, возможно, однажды захочешь обзавестись друзьями, найти себе разные интересные занятия, знаешь, там вроде бы даже гончарная мастерская есть…
— Вот дерьмо, гончарная мастерская…
— Там тебе было бы не скучно. Тебя совсем не тянет познакомиться с такими же людьми, как ты?
— Объясни мне, что ты подразумеваешь под “такими, как я”? — холодно поинтересовался Наполеон.
Вместо ответа отец поднялся на цыпочки. Потом стал поспешно расстегивать воротник рубашки. Наполеон продолжал:
— Подведем итог: ты хочешь меня депортировать, это ясно!
— Папа, это бред! По-твоему, мы в концлагерь тебя хотим отправить? Речь идет о приятном месте и хорошей компании…
—
Я улыбнулся, а отец тихо спросил:
— Что он сказал?
— Так, ничего, говорит, ты очень любезен.
Отец подошел к деду, присел на корточки, чтобы быть вровень с ним, и сказал:
— Короче, папа, это дом, где за тобой будут ухаживать, оберегать тебя от опасностей и развлекать. Там ставят музыкальные спектакли. Давай смотреть правде в глаза: ты уже потерял всех своих приятелей.
— Они хилые были, вот и все. Спортом мало занимались.
— Мы будет часто тебя навещать, это совсем рядом. Там довольно симпатично, в саду цветет форзиция.
— Форзиция мочой воняет, — поморщился Наполеон.
— Мне каждый месяц придется выкладывать кучу денег. Так что не нахожу ничего общего с концлагерем.
— В такие заведения, шикарные они или нет, никто по своей воле не отправляется, и живым оттуда никто не выходит. Как минимум в этом все они схожи.
Отец вздохнул, пав духом. Он похлопал деда по коленке и поднялся:
