— Время идет, вглядись в тишину. Чей-то взгляд тревожит тебя.
Она покачивала головой, как будто ее убаюкивал легкий бриз, как будто она оказалась в окружении времени, ветра и тишины.
— Что это, бабушка? Вот это: трава, ветер, взгляд в тишину.
— Хайку.
— Хай — что?
— Хай-ку. Хайку, японские стихи.
Это было кратко, красиво, странно. Прозрачно. Это было похоже на мамины рисунки. Благодаря Эдуару Жозефина в этом удивительно хорошо разбиралась.
— Хайку старается передать мимолетность жизни, понимаешь?
— Мимолетность? Не понимаю.
— Мимолетность — это когда что-то вот-вот закончится, и потому нужно успеть это поймать, пока оно не исчезло совсем. Примерно так. С помощью хайку ты можешь поймать последний миг существования вещей.
Я подумал: наверное, она понимает философию мимолетности, потому что ей много лет.
— Еще хочешь? Погоди-ка… Смутная тень. По небу плывут облака паруснику вослед. А теперь сам попробуй.
— Думаешь, получится?
— Ну конечно. Нужно только как следует сосредоточиться на каком-нибудь живом предмете или картине природы, а потом постараться слиться воедино с этим живым предметом или картиной. И когда тебе это удастся, нужно попытаться представить себе мгновение перед самым их исчезновением.
Мне захотелось попробовать. Я начал с того, что подумал о маме и ее рисунках. Потом в мыслях внезапно появились большие деревья из моих снов. Я представил себе, как кожа у меня покрывается корой.
— Словно люди, деревья падают наземь, корни к небу подняв.
— Молодец! Это хорошо, у тебя способности к хайку.
Рождество мы отметили кое-как, неспешно и небрежно.
Зато тщательно выбирали слова, чтобы не задеть хрупкие и прекрасные воспоминания. Немного отвлекли подарки: Жозефина подарила мне радиоуправляемый мотоцикл, и я запрыгал от радости, бурной, но недолгой.
Отец купил Жозефине большой телевизор. Он достал его из багажника и притащил в дом.
— Очень мило с твоей стороны, но у меня уже есть телевизор.
— Не важно, — ответил отец, — этот гораздо лучше. Он ультратонкий, с высокой четкостью изображения. И у него есть пульт!
Она поблагодарила его, хотя, по-моему, ей больше нравился старый. Она призналась, что никогда не будет пользоваться пультом.
— Почему? — спросил отец.
— Да так. Что-то вроде обета. В метро Наполеон категорически отказывался ездить на эскалаторе. Говорил, что это было бы началом конца. Вот и я так же. Если однажды начну пользоваться пультом, значит, я превратилась в старуху!
Я помог отцу установить телевизор с плоским экраном. Он ничего не понимал в проводах. Огромный аппарат включился. Все мы приготовились к тому, что на экране появится Наполеон. Но нет, шла передача об ослах.
Мы съели четырехъярусный торт, три яруса явно оказались лишними. Как бы то ни было, настроение у нас было на нуле.
— Ну, давайте открывать шампанское! — предложил отец. — Как-никак Рождество!
Он напомнил мне клоуна, который старается вовсю, хотя зрительские ряды почти пусты. Жозефина осторожно пригубила вино. Сначала с опаской, потом смелее. Пила она довольно долго. Показав большим пальцем на дно фужера, потребовала налить еще, отец не посмел ей отказать, и она сделала несколько жадных глотков. Потом надела шапку Александра, которую починила. Вытерла губы рукавом, тихонько рыгнула и удивилась, как будто такое случилось с ней впервые в жизни.
Дальше все пошло наперекосяк.
Сначала она стала пунцовой. Потом пузырьки защипали ей глаза, и они наполнились слезами. Она стиснула челюсти так, что под кожей проступили мышцы. Наконец она прорычала:
— Черт-черт-черт! Вот дерьмо! Скотство!
Мы вздрогнули — и я, и родители. Жозефина всем телом повернулась в мою сторону:
— А что, так и есть! А теперь объясни наконец, что все это значит — эти сказки про новую жизнь? Полная фигня эта новая жизнь!
Видимо, она с трудом подавляла свои чувства весь вечер, а может, и все время после развода, а теперь они ударили ей в голову, как пузырьки шампанского. Она пошатнулась, отец бросился к ней:
— Мама, ты уверена, что не хочешь лечь спа…
— Ручки убери, малыш Самюэль Бонер, я крепко держусь на ногах! Новая жизнь… Я прекрасно понимаю, чего он боится, хоть он и весь из себя император. Он что думает? Что я круглая дура? Что у меня глаз нет? Он не хочет, чтобы я видела его в последнем раунде, трус несчастный.
— Мама, ты не в себе.
— Как раз наоборот, в себе как никогда. Просто нужно было, чтобы все это вышло наружу, сегодня или еще когда.
Она схватила наполовину опустевший фужер и, прежде чем отец успел опомниться, поднесла его к губам и допила залпом. Фужер выскользнул из ее руки, и осколки разлетелись по полу.
— Ой, бокал, мой бокал! — произнесла она, подавив икоту, расхохоталась и продолжала: — Ух, мне стало получше! Вдруг разом взбодрилась. Как подумаю, что… Чтобы я не видела его в последнем раунде! Но я-то именно этого хотела — чтобы мы провели последний бой вместе. Он до того упрямый, этот старый осел, что может так и уйти, не объяснившись, не сняв груз с души.
— Объяснившись в чем? — спросил отец, совершенно сбитый с толку. — О каком грузе ты говоришь?
