Отец гнал изо всех сил. Машина мчалась сквозь ночь. Я засыпал, потом вздрагивал и просыпался. Удивительно, но я чувствовал себя прекрасно и хотел, чтобы это путешествие никогда не кончалось.
Я выходил вместе с отцом на заправках, когда он хотел передохнуть и выпить кофе, чтобы не уснуть за рулем. На одной из них — было уже раннее утро, нам оставалось проехать последнюю сотню километров — он разбил автомат, который проглотил монету, не выдав кофе. Подошли два амбала охранника с нашивками на рукаве “Служба безопасности”, хотя на самом деле от них самих исходило ощущение опасности. Один из них обратился к отцу:
— Ну что, мужик, на неприятности нарываешься?
Разговор пошел на повышенных тонах, и я подумал, что сейчас они начнут драться. Отец начал раскачиваться, перенося вес с ноги на ногу и прикрывая кулаками подбородок. Охранники с легкой насмешкой посматривали на него. Я взял отца за локоть:
— Пойдем, папа, они ничего не понимают в боксе.
— Ты прав. Ничего не понимают!
В тот момент, когда раздвижная дверь открывалась перед нами, отец обернулся:
— Недотыки несчастные!
Мы со всех ног помчались к машине и рванули с места.
Вскоре мы свернули с шоссе. Мы уже почти приехали, когда отец резко затормозил: посреди дороги стояла белая коза и смотрела на нас большими ласковыми глазами. Грациозная и хрупкая, она несколько секунд раздумывала, прежде чем, изящно переступая ногами, чуть враскачку отправиться дальше. В голове у меня звучали мамины слова, произнесенные в боулинге: “Все хрупкое красиво”.
— Теперь твоя очередь! — сказал мне отец, останавливая машину перед домом Наполеона.
Спасатель все еще был там, кофе, стоявший перед ним, остыл, а сам он спал, завернувшись в большое клетчатое одеяло. В доме стоял запах гари, кухня была вся черная как уголь. Медленно, вперевалку подошел Баста и растерянно заглянул мне в глаза. Похоже, он все понимал. Посмотрев на меня, он улегся на бок.
— Я главнокомандующий, — сообщил я спасателю.
— Интересная у вас армия, — заметил он.
Едва увидев Наполеона, я почувствовал то, что предпочел бы не чувствовать никогда: он показался мне очень старым. Передо мной был древний старик, и та же тоска, что охватывала меня во сне, скрутила мне живот. Над ним нависла угроза.
Несколько мгновений я чувствовал себя прозрачным: он явно не узнавал меня. Его взгляд ощупывал мое лицо, пытаясь отыскать на нем воспоминание о ком-то, кого он где-то раньше встречал, но позабыл имя.
Кран подтекал, и каждую секунду с раздражающей четкостью метронома капля воды разбивалась о раковину: кап-кап-кап.
И мне чудилось, будто эти капли отсчитывают время. Вдруг он поманил меня к себе и прошептал на ухо:
— Я припрятал камамбер. Только ему не говори. — И, заметив мою растерянность, пояснил: — Спасателю… Он за камамбером и явился. К счастью, я его сразу засек. Ты бы видел его рожу, когда он открыл холодильник! Чуть каску свою не проглотил! Пойди погляди.
Задорно на меня поглядывая и предвкушая веселье, он пошел за мной на кухню. Она выглядела зловеще — все стены были густо покрыты сажей. От резкого запаха горелого пластика першило в горле. Я открыл холодильник и прыснул. Повернувшись к деду, я спросил:
— Зачем ты все свои трусы засунул в холодильник? И почему у тебя их так много?
Их было не меньше сотни, и все разложены ровненько в стопочки.
Услышал ли он мой вопрос? Нахмурившись, он уставился в потолок и пробормотал:
— Здесь нужно все покрасить…
— Послушай, я про трусы — почему они здесь? — настаивал я.
— Почему? Да чтоб она помучилась.
— Кто? — спросил я. — Я ничего не понимаю, ты же видишь.
Он расхохотался:
— Кто? Ну ты и шутник! Или у тебя с головой беда? Все ты прекрасно знаешь. Мадам Тайандек.
Мне было знакомо это имя. Так звали его учительницу начальных классов, о которой он вспоминал с обидой и в то же время с нежностью.
— Ты убрал трусы в холодильник, чтобы помучить мадам Тайандек?
— Вот именно. Ее и спасателя. Но ты ни в коем случае ему не говори, ведь он, представь себе, ее сын… Ее тайный сын. Хитрая она, эта училка. Они в сговоре. Они вдвоем хотели стащить камамбер. Хе-хе, умно придумано, но я их выследил. И вместо камамбера они наткнулись на трусы. Тут у меня еще кое-что есть! — И он дотронулся до виска.
Кап-кап-кап.
А потом неожиданно, в один миг, он словно бы стал прежним.
— Вот и ты, Коко! Я тебя ждал. Надо же, какая у тебя красивая шапка.
— Спасибо, дедушка.
— Не называй меня так. Ты уже видел? Не понимаю, как такое могло случиться. А ты не знаешь?
— Нет.
— Может, короткое замыкание?
— Может быть.
— Ты знаешь, сегодня ночью мне столько всего вспомнилось. У меня железобетонный мозг. Там много чего хранится.
Он постучал кулаком по лбу, потом спросил меня:
— У тебя ведь скоро день рождения! Когда?
— Ты забыл?
— Не забыл, просто уточняю.
— В мае, — ответил я, — восемнадцатого.
— В мае, восемнадцатого, — тихо повторил он. — Да, все правильно.
Казалось, он над чем-то размышляет и делает какие-то сложные подсчеты. Вдруг он оживился:
— Кстати, по поводу такси, поручение, которое я тебе дал, тот пляж, где…
