Прошло несколько недель.
Во время переменок мы высматривали Наполеона, ждали, когда он выглянет в окно. Он слабо махал нам рукой. Его лицо стало тонким, как лезвие ножа, взгляд беспорядочно метался, словно пламя свечи. Он протягивал к нам руку, сжав кулак, и мы отвечали тем же.
Мы им восхищались.
Он улыбался нам из-за стекла, прозрачного, как время. Пусть даже он оказался взаперти, пусть его империя стала совсем крошечной, он по-прежнему, как и всегда, оставался пиратом, и глаза его горели непокорно, и этого было не изменить.
— Знаешь, он устраивает в коридоре боксерские поединки! И играет в боулинг!
— Ого!
— Он до двух часов ночи тренирует команду клодетт. И…
— И?..
— И он всех достал! Чихал он на любую тюрьму!
— И я тоже! — воскликнул Александр.
— И я тоже!
— Как хорошо! Возьми еще один шарик! На, бери!
Наполеон устроил в заведении такой адский кавардак, что директриса с черным пучком вызвала моих родителей.
— До двух часов ночи “Александрия, Александра” и “Нелюбимый”, выплясывающие клодетты… это уже предел.
— Я вас предупреждал, — заметил отец.
— Подождите, я еще не закончила. Его барракуда, у которой разыгрался аппетит, так что его до утра не унять, — конечно, безобразие, но это еще можно пережить. Я не против фантазии. — Она немного помолчала, сцепила руки и продолжала: — Все было ничего, в рамках допустимого. Но сегодня он перешел все мыслимые границы, и тут уж я не стерпела: нет, нет и еще раз нет! Я люблю стариков, но… Все-таки существуют правила, их надо соблюдать. Какие-то нормы, если хотите.
— Он с правилами не в ладу, это верно, — согласился отец.
Сговорившись с еще пятью крепкими стариками, он запер инструктора по плаванию в раздевалке бассейна.
— Но сначала они стащили у него плавки, — уточнила директриса. — Пришлось беднягу инструктора к психиатру везти. Но это еще цветочки, только начало… Они украли в столовой помидоры… знаете зачем?
Мы с родителями покачали головой.
— Чтобы швырять ими в аккордеониста, который приходит развлекать их по средам. Двадцать лет он так мило нам играл, всем нравилось, но появляется ваш отец, и — бац! — в беднягу летят помидоры.
— Понимаете, аккордеон некоторым действует на нервы, — осторожно заметил отец.
— Теперь им подавай поп-музыку и регги. Чтоб зажигать! Они теперь все требуют комнаты на двоих, постеры Боба Марли и хотят курить марихуану… Нет и еще раз нет. Ваш отец переходит все границы. Ведь это он — предводитель! Гуру! Лидер!
— Ну конечно, император! — пробормотал отец.
— Именно. Его товарищи так и зовут его императором. Или адмиралом в те дни, когда у них бассейн.
Последние страницы своей книги Наполеон заполнял огненными строчками. Меньше чем за месяц он внес в мирную жизнь “дома дружелюбного общения” дух мятежа, счастья, энергии, это было его наследие, о котором будут вспоминать еще много лет после того, как закончится его земной путь.
На следующий день после этого разговора отец, вняв настоятельной просьбе директрисы, решил провести с дедом разъяснительную беседу.
— В додме етом лишкомс номго равил, — обронил Наполеон, — а я не блюлю равила.
— Слишком много правил? — задохнулся отец. — А инструктор по плаванию, с которым ты так ужасно обошелся, тоже навязывал тебе слишком много правил?
— Я повзолил мня деоптирровать не ля того, тобыч в дове рабахтаться.
— Во-первых, повторяю: перестань говорить, что тебя депортировали. Во-вторых, плавание полезно для здоровья. Тебя заставляли делать упражнения для твоего же блага. Ты понимаешь? ДЛЯ ТВО-ЕГО БЛА-ГА!
Наполеон пожал плечами:
— То ты рикчишь? Я не лгухой.
— Я не кричу, а объясняю.
— Он дразражал ня всоими палеордовыми плавками.
— Да при чем здесь вообще эти леопардовые плавки, на кой они тебе сдались?
Лицо деда внезапно осветилось лукавой улыбкой. Он вытянул указательный палец, поманил отца к себе и стал что-то шептать ему на ухо. Отец внимательно слушал, потом в ужасе отпрянул:
— Что ты такое говоришь? Что у него малень… Слушай, папа, что ты несешь? Я и правда никогда тебя не пойму.
