Игнатенко поехали в уютное небольшое кафе, где был заказан столик только для них троих. Ни пышного торжества, ни толпы гостей им не хотелось.
А Вербовские — старшие, как это ни странно, выбрали для своего праздника не загородный особняк жениха, а маленькую квартирку невесты в Кузьминках. Перед отъездом из дома, где было прожито столько лет, Элеоноре вдруг захотелось побыть там последний раз. И новоявленный муж отнесся к этому с пониманием.
Игнатенко вернулись домой (они уже жили у Олега) около девяти. Наташа встретила их в дверях хлебом-солью, пожеланиями счастья и даже, к восторгу Олеси, свадебной песней на украинском языке. Выпили и закусили за здоровье молодых, после чего Олег повел Леську укладываться спать.
— Все-таки, Леська, какая же ты у меня умница. Сама не представляешь, — говорил он, нежно поправляя одеяло.
— Нет, папочка, это ты не представляешь! Я гораздо большая умница, чем ты думаешь, — хихикнула девочка. — Я же знала, кого первого будут женить.
— И откуда же ты это знала?
— Попросила дедушку Жору тихонечко сходить и узнать.
Олег расхохотался:
— Ну ты и авантюристка! И как ты сказала? Дедушку Жору? Помнится, во дворце ты уважительно величала его Георгием Борисовичем. Ох, хорошо, что тетя Таня тебя не слышит. Дедушка Жора! С ума сойти.
— А кто же он во столько лет?… — пробормотала Олеся, засыпая.
Олег выключил свет, на цыпочках вышел из ее комнаты и отправился к себе в спальню. Оля была в кружевном прозрачном пеньюаре. На постели — роскошное белье и роза на подушке, на прикроватном столике шампанское в ведерке со льдом и два бокала. И кто сказал, что праздник — это обязательно толпы гостей? — Милый, какое же тебе спасибо… — прошептала Оля.
— За что, Олюшка?
— За счастье, которое ты мне вернул. Это так чудесно! У меня снова есть семья. И замечательный ребенок. И ничего-ничего больше от жизни не надо! А тебе?
— Нет, мне все-таки кое-что надо, — подмигнул ей Олег. — Надеюсь, ты не забыла, что у нас сегодня первая брачная ночь?
«Если б не было тебя, не знаю, как тогда б я жил…» — проникновенно пел мужской голос. Дэн с Таней медленно танцевали на середине огромного, роскошно убранного зала. Вокруг было множество людей, но они никого не замечали.
— Ну как, сдавшийся холостяк, еще не пожалел?
— Нет, — ответил он, нежно целуя ее в щеку. — Кстати, противница ремиксов, ты обратила внимание, подо что мы тут с тобой топчемся?
— Ой, — Таня остановилась и поднесла ко рту ладонь. — Не может быть, Дэн. Это ж самая известная песня Джо Дасена. Ремикс. А я и не обратила внимания.
— И даже, как я заметил, получала удовольствие, — подтрунивал он. Оба засмеялись.
— Ну, не знаю. Может быть, такие вещи и имеют право на существование, — Таня вновь стала серьезной.
— Думаю, да, — кивнул Денис, — тем более что за одним из этих ремиксов ты теперь замужем. Не жалеешь?
Он пристально посмотрел ей в глаза, чувствуя сильное волнение: а вдруг и правда жалеет?
— Ну, немного.
Его сердце забилось сильнее. Таня, глядя на взволнованное лицо мужа, засмеялась.
— О том, что я потеряла так много времени без тебя. Мне уже почти тридцать, я старая и нудная. А ведь у нас уже дети могли бы в школу пойти.
— Ну, моя старушка, это мы наверстаем. И все остальное тоже.
Дэн подхватил ее на руки и, смеясь, закружил по залу. А тамада уже приглашал всех гостей обратно к столу.
Элеонора сидела на своем старом, продавленном диване и чувствовала себя абсолютно счастливой. Муж суетился на кухне. Открывал шампанское, готовил бутерброды, которые называл «канапе».
Нора смотрела вокруг и словно видела все впервые: и выцветшие зеленые обои, и маленький телевизор, и массивный гардероб. Теперь у нее будут другие вещи. Более новые, более современные, более удобные. Нора встала, неторопливо прошлась; заглянула в комнату к дочери и подошла к старому пианино. Аккуратно смахнула пыль. Пианино Танюшка заберет с собой, это абсолютно точно. Ни за какие сокровища дочь не расстанется с этим древним инструментом, который ее бабушка возила с собой по гарнизонам.
Элеонора открыла крышку и нажала клавишу. С этого-то пианино все и началось. Мы живем в мире людей и мире вещей, где все тесно переплетено. И нам не дано предугадать не только «как слово наше отзовется», а вообще ничего. Кем станет для нас тот или иной человек? Надолго ли? Для чего нам послано это счастье? А это страдание? И какая роль отведена во всей этой истории нашим близким — и людям, и вещам?
— Прошу к столу, все готово, — послышался счастливый голос. Его голос. Нора вздрогнула и аккуратно закрыла крышку.
8 февраля 2008 года
Олег Игнатенко сидел в своем рабочем кабинете и смотрел на только что прочитанную рукопись, рядом с которой лежал надорванный желтый конверт. На конверте значилось его имя, написанное печатными буквами. И больше ничего — ни фамилии, ни почтового адреса, ни данных об отправителе.
Странную посылку принес курьер этим утром. И клялся, что понятия не имеет, кем она была отправлена.
