«Да, тут уж не поспоришь, — досадливо крякнул мастер. — Он насквозь просвечивает. Состояние для барсука недостойное, прямо-таки непристойное».
«Зато как оригинально! И ведь кроме него, в целом мире никто другой на такое не способен. Или прислушайся к барсуку-А».
«Верно, — кивнул мастер. — Если я не ослышался, он очень чисто берёт классическое ля. Но спрашивается, какой от этого толк?»
«Толку, может, и никакого, зато случай беспримерный. И взгляни, что вытворяет барсук-В!»
А упомянутый субъект тем временем неустанно и самозабвенно занимался изобретательством. Одно за другим выдавал очередные достижения и в данный момент достиг пика своих свершений.
«Эврика!» — воскликнул он и залпом выпустил целую серию изобретений: огородное пугало, аптекарские весы и платную форму индивидуального туризма.
«Недурно-недурно, — пробурчал Лазоревый Барсук, — но ведь он изобретает лишь то, что уже давным-давно изобретено другими».
«Не стану спорить. С этой точки зрения его изобретательство может показаться бессмысленным и ненужным, но ведь если так и дальше пойдёт, то рано или поздно все имеющиеся в наличии изобретения иссякнут, и тогда смело можно надеяться, что наш приятель удивит мир новыми невиданными и неслыханными открытиями».
«Хорошо рассуждать на словах, — пробормотал мастер. — Похоже, вам ситуация доставляет удовольствие, зато у меня вся душа изболела. Дождя нет как нет, и дело, ради которого мы здесь собрались, отошло на задворки».
«О, мудрейший из мудрых, — гнул я свою линию, — при чём тут мы? Вызывать дождь умеешь только ты один, и нам это непостижимое искусство не освоить. Зато мы позаимствовали кое-что другое и очень благодарны за науку».
«Ах ты, краснобай! — пронзил меня взглядом ослепительно голубой барсук. — А позволено ли будет поинтересоваться, чем занимался ты, покуда остальные развивали свои способности?»
«Я?»
«Ты. Кто же другой?»
«Я… я, мастер, наблюдал. И подметил главное».
Лазоревый Барсук помолчал, затем прижал меня к своей лазоревой груди и растроганно произнёс:
«Благодарю тебя, дорогой Михейскорняжкин! Курсы наши оказались не без пользы. Я тоже кое-чему научился».
С этими словами мастер отпустил нас на все четыре стороны, строго-настрого наказав не останавливаться на достигнутом. Мы послушались его совета. Барсук-А с тех пор занял место первого барсука в оркестре филармонии, барсук-Б своей прозрачностью прославился в мировом цирковом искусстве, а барсук-В, знаменитый изобретатель, удивляет научную общественность всё более сложными открытиями. На днях мне попалась статья, где сообщается, что мой бывший соученик открыл примус, перекидной календарь и широкую накидку, под которой удобно прятать краденое. Надо полагать, в недалёком будущем он поразит мир дерзновенными новшествами, — мечтательно завершил свой рассказ Михейскорняжкин и умолк.
— Ну, а вы… — доверительно поинтересовался я. — Как же вы-то, уважаемый сосед?
— Я? Я по-прежнему предаюсь созерцательной деятельности. И многое, знаете ли, подмечаю, — ответил он.
Во дворе воцарилась тишина, располагающая к мечтательности и раздумьям. Зной застыл меж стен, как в каменном колодце. Внезапно шелест крыльев всколыхнул неподвижный воздух, и на мощённый булыжником двор опустился дрозд Енци. Тот самый, что в своё время, ещё до моего переезда сюда, переселился со двора вместе с деревом «птичьи ягоды».
— Добрый день, уважаемый Михейскорняжкин! — Отёр Енци вспотевший лоб.
— Приветствую тебя, милейший! Каким ветром занесло в наши края?
— Где тот ветер? Воздух застыл, не колыхнётся. Я принёс вам письмо.
— Неужто от нашего дерева?
— Нет-нет, тут вот какая странная история. Представьте себе, парю это я над рощицей с распростёртыми крыльями, в полной неподвижности, тщетно дожидаясь, вдруг да ветерок подует и меня прохладным течением подхватит, и замечаю некое… как бы это выразиться… явление. Едва заметное, почти сливающееся с голубизной неба. Подлетаю поближе и вижу, как по небу, снизу вверх, а точнее, сверху вниз… нет, пожалуй, всё-таки…
— Не томи, выкладывай!
— Ладно, не будем уточнять. Короче говоря, по небу летит барсук. Да-да, барсук! К тому же ослепительно голубой, даже, я бы сказал, лазурно-голубой. Барсук цвета лазурной голубизны!
— Знавал я такого! — оживлённо выпрямился Михейскорняжкин. — Кроме него, больше некому.
— И стоило мне поравняться с ним, — взволнованно продолжил Енци, — как он взглянул на меня. Полез в задний карман — а у него и правда был такой карман — и протягивает мне письмо. Извольте, говорит, передать адресату, а сам включил ускорение и был таков. Ну а я прямиком к вам, чтоб не говорили потом, будто бы из-за меня письмо пришло с опозданием. — И Енци вытащил из-под крыла адресованную Михейскорняжкину телеграмму на праздничном бланке, разрисованном полевыми цветочками.
Сосед с церемонной медлительностью вскрыл послание и прочёл, после чего протянул листок мне. Я же был настолько взволнован оказанной мне честью, что не решался заглянуть в текст.
— Смелее, — подбодрил меня сосед.
И я впился взглядом в строчки.
