Восемь кораблей, как и было задумано, оказались разломлены пополам. Однако их груз – ярко-алые сундуки, приспособленные для дальних перевозок по суше даже пешими носильщиками, – рассыпался по дну бухты. Ныряльщицы (исключительно женщины – на побережье Ордвинна помнили вековые традиции ту майя, которые считали водолазное дело женским ремеслом) вышли в бухту с камнями и тросами. Некоторые исчезали внутри затонувших кораблей не на одну минуту.
Отыскивая сундук за сундуком, они привязывали к ним тросики с поплавками и выныривали, чтобы глотнуть воздуха. Часть удалось поднять вручную, с помощью шлюпочных команд. За остальными ныряльщицы отправились с привязанными к камням воздушными пузырями – те крепили к сундукам и освобождали от балласта.
Как же Бару хотелось попасть в гавань! Она бы могла пересчитывать добычу или считать погибших, чтобы заглушить гнетущую тоску вычислениями. Но сейчас она должна была притворяться пленницей Унузекоме и поддерживать маскировку – на случай, если ее полномочия еще пригодятся.
Из бухты выловили сапоги человека-меноры.
– А ныряльщицы, – спросила Бару у князя, – откуда они взялись? Их ведь сотни!
– Верующие, – объяснил князь, поправляя повязку на шее. – Они живут в каждой прибрежной деревушке, и среди них много иликари – с дисциплиной тела приходит дисциплина души. Мои ныряльщицы – самые лучшие в Ордвинне. Княжество Унузекоме исстари держится на них.
Бару проводила взглядом очередную стайку ныряльщиц, спрыгнувших с борта рыбацкого шлюпа с канатами и воздушными пузырями.
– Лист каменщицы – в помощь зрению. Зажимы и хлопчатка для ноздрей и ушей – против перемен давления. Но время, глубина, холод…
– Икари даруют им силу! – Унузекоме помотал головой и улыбнулся. – Хотите – верьте, хотите – нет. Я предпочитаю верить.
– Икари Химу, – предположила Бару, вспомнив совет в храме, масло и рассеянный свет. – Дарующая силу.
– И Видд, награждающая их терпением для задержки дыхания. И Девена, помогающая сбалансировать давление и не потерять путь наверх. В делах практических лучше прибегать ко всем троим… – Князь зевнул и тотчас поморщился, недовольный собой. – Прошу прощения… бессонная ночь, сами понимаете.
На лестнице донеслись шаги слуг, которые явились подавать поздний завтрак.
– Надеюсь, в делах восстания вы не полагаетесь на помощь богов, – произнесла Бару.
– Икари – не боги. Ордвинн слишком страдал от войн и бесконечных перемен, чтобы желать себе богов. Мы исповедуем торжество человеческой добродетели, – проговорил князь ровным тоном, и его глаза блеснули. – Они очень древние. Икари были бельгийками. Они жили здесь задолго до того, как мои предки и предки стахечи начали войны за эту землю. И живут до сих пор.
– Маскарад позаботится о том, чтобы положить конец всему. И он не забудет уничтожить иликари.
– Но женщина, которой поручены эти задачи, находится среди нас. – Улыбка князя угасла, словно мысль о Зате Яве напомнила ему о начале других заговоров, о сложных механизмах и хитросплетениях. Но в голосе его звучала спокойная надежда: – Видите? Они находят возможности уцелеть.
Ближе всех к Пактимонту были князь Хейнгиль, неизменный товарищ и спутник Каттлсона, и весельчак и пьяница Радашич.
Князь Радашич послал князю Хейнгилю письмо, дабы объяснить свой выбор. Люди Зате Явы перехватили его в пути и сняли копию. Позже Бару прочла копию и мало что поняла в происшедшем, но и этого с лихвой хватило, чтобы едва не разорвать бумагу в клочья от досады.
«Князю Хейнгилю, Охотнику на Оленей».
Далее следовал пробел, как будто Радашич хотел добавить к написанному и другие величания или что-то еще – например, личное имя Хейнгиля.
«Пишу прямо и откровенно, как ты всегда предпочитал. Когда ты получишь это письмо, я преступлю клятву верности, подниму восстание и выступлю маршем на Пактимонт. Знаю, ты не станешь читать слов клятвопреступника, и потому прошу тебя отдать мое послание твоей дочери, чье совершенство, не оспариваемое ни тобой, ни мной, не может быть запятнано или умалено пониманием поступков изменников. Она умна и найдет способ передать тебе все остальное. Надеюсь, когда-нибудь она будет править Ордвинном, чего ты, как мне известно, желаешь более всего на свете.
Ты – брат мне. Я часто говорил это пьяным, а теперь повторю то же самое в трезвом уме, запечатлев и письменно. Моя семья не смогла вырастить меня, и я обрел родных в твоей семье. Даже возмужав, мы не расставались, как родные братья. Во времена Дурацкого Бунта только твой совет уберег меня от ямы, предназначенной для казни водой. Помню, как спорил с тобой и уговаривал присоединиться к восставшим. Не забыл и твой неизменный ответ: „Мы дали клятву“.
Все прочие Радашичи предпочли мятеж и были уничтожены. Остался лишь я. Благодаря тебе. Моя жизнь – твоя заслуга. Мои ошибки – полностью на моей совести.
