Когда-то люди плавали по океану по собственной воле. Теперь корабли гниют. Нашли применение лишь баржам. Гай был уверен, что его минует чаша сия. Совсем недавно отчуждение было редким приговором, который выносили только отъявленным убийцам и каннибалам, но теперь он звучит всё чаще. Приговоренных загоняют на баржу. Полицейский буксир отволакивает её далеко в море, до сильного течения. И течение уносит баржу в неизвестность, предоставляя приговоренных самим себе и океану. Никто никогда не возвращался из этого путешествия, никто не мог сказать, какова судьба тех людей. Дошла очередь и до Гая. И вот уже он, в ошейнике-удавке и с клеймом отчужденного на руке, ждет своей очереди на борт. Теперь и ему предстоит узнать, что происходит там, в океане, и куда выносит течение старые ржавые баржи…
© Заспа П., 2016
© ИК «Крылов», 2016
Реальность НЕ ТАКАЯ, как мы ее видим, НО не настолько, как того хотелось бы…
Вялый оборот вентилятора под потолком – хлоп, хлоп. Лениво застывший воздух, словно обволакивающая вата. Вата, с трудом заползающая в клетку. Вата, от которой звон в ушах. От которой плавятся мозги. И вдруг – будто раскат грома!
– Виновен!
Гай вздрогнул.
Белые букли парика взлетели вслед за молотком правосудия и рассыпались по вороту широкой не по размеру мантии. Багровое лицо судьи перекосилось в злобной судороге и, стукнув молотком по дубовому столу, он нервно выкрикнул, повторяя как заклятие:
– Виновен! Виновен!
Тяжело выдохнув и дернув ворот, сдавивший объемную, в складках шею, судья Добман брезгливо смерил с головы до ног подсудимого сквозь прутья клетки, затем, порывшись для вида в папке с бумагами, недовольно заметил:
– Коэффициент твоей полезности довольно высок… – Его справедливость поморщился, явно оставшись недоволен подчеркнутой в документе цифрой, выдернул из папки лист и, скомкав, швырнул под стол. – Но это не оправдывает твое преступление. Гай Грин, ты признаешься виновным в том, что покусился на безопасность городской общины и наплевал на закон. Проявив слабость и опустившись до жалости, ты посмел нарушить свой профессиональный кодекс. Ты не оправдал оказанное правительством доверие! Ты преступник и наказанием тебе будет….
Судья сделал глубокую паузу, и Гай замер, до боли сжав кулаки.
Только бы не то, о чем он боялся даже подумать! Только бы не это…. Пусть вышлют в пустынную резервацию прокаженных или даже за горное плато, где, как правило, выживают лишь суррогаты! Пусть отправят на меловой карьер или в затопленную угольную шахту! Там гибнут, но все же есть шанс выжить… Только бы не это….
– Отчуждение! – в третий раз грохнул молоток, ставя жирную точку в судьбе Гая, и судья Добман торопливо встал, дабы не слышать надоевшие мольбы или приевшиеся проклятия в свой адрес.
Но Гай молчал.
Воздух в груди вдруг стал тягучим, сердце с трудом толкнуло сдавившие его ребра и, казалось, остановилось. Пол под ногами качнулся, тусклый свет эконом-лампы расплылся в бесформенное пятно, тесное помещение зала суда вновь наполнилось ватой, поглощая окружающие звуки – это был конец!
Отсутствующим взглядом Гай проводил спину судьи, поднес кисть под зажужжавший печатник, поставивший ему клеймо отчужденного, и безропотно дал надеть ошейник-удавку.
Еще не так давно отчуждение было редким приговором, который выносился лишь отъявленным убийцам и каннибалам. Но в последнее время он звучал все чаще и чаще. И причиной тому стала с каждым днем уменьшающаяся территория суши. Несмотря на принимаемые правительством меры, людское поголовье сокращалось куда медленнее, чем поглощаемая океаном земля. Бессильным оказался закон, поначалу запрещавший иметь в семье больше одного ребенка. Существенно население это не уменьшило. Затем право на рождение пришлось разыгрывать в государственную лотерею, и ребенок стал роскошью. Но даже это не смогло решить проблему. Законы сыпались один за другим, но лучше не становилось. Не помогало и ограничение на продолжительность жизни, определенное сорока пятью годами, с обязательной последующей утилизацией. Даже эта эффективная мера проблему не решила. Ресурсов становилось все меньше, каждый рот превращался в непосильную обузу, в результате лишних людей становилось все больше и больше. А океан наступал.
Рука полицейского, затянутая в кожаную крагу, легла на плечо, затем грубо вытолкнула из клетки.
– Не задерживайся! Освободи место следующему.
Словно в забытье, с закрытыми глазами, Гай на затекших ногах сделал пару шагов, и вдруг наступил на чей-то ботинок.
– Недоумок, раскрой бельма, – зашипел на ухо чей-то злобный голос.
Встрепенувшись, Гай попятился, уступая узкий проход. Перед ним, ожидая своей очереди в клетку, стоял хмурый квадратный тип, с обезображенной шрамом челюстью. Хотя Гай и казался выше его ростом, но почувствовал себя хрупким подростком рядом с непомерно широкими плечами и выпирающим сквозь рубаху с оторванными пуговицами животом верзилы. Да и полицейские не скрывали тревоги, беспокойно выставив перед собой жала парализаторов. В отличие от Гая, которого сопровождали всего двое полицейских, этого заключенного вели шестеро, в бронированных стеклянных шлемах.
– Уйди с дороги! – выкрикнул один из них и, натянуто улыбнувшись, кивнул своему подопечному на открытую дверь. – Шак, не нервничай. Он уже освободил твое место.
Захлопнув за подсудимым дверь из стальных прутьев, полицейский, не скрывая облегчения, шумно выдохнул и вытер вспотевший лоб.
– Станьте у двери и по периметру! – приказал он помощникам.
Дальше Гая вывели в освещавшийся лишь сквозь узкие стекла коридор, и чем все закончилось, он не увидел.
