Катя ждала подругу, кажется, целую вечность. Наконец, Соня вышла. Тихо проговорила: «Он вернулся полгода назад».
Катя тут же заторопилась домой. Продиктовала подруге свой адрес. Просила непременно её навестить. И уже на пороге спросила: «На работу уходишь на весь день. А он?»
С именем Ваня никак не вязался человек, которого она только что видела. Соня всё поняла. Сказала сухо: «Соседка днём приходит Ваню кормить».
– Сонечка, Сонечка, – вдруг прорвало Катю, – какой бы он не был. Главное – жив, – но что-то неожиданно остановило её горячую речь. Верно, мрачная мысль возникла в голове, – если не Ваня, может, и меня, и Константина уже на свете не было бы, – говорит она обречённо.
Помолчала. Доверительно обняла Соню. «Соня, а доносы на Костю – Павлина Зуева? Её рук дело?» – спросила она.
– Катя, давай присядем, – устало произносит Соня.
Подруги вернулись в комнату. Катя с тревогой ждёт, что скажет ей Соня.
– Мне не очень хочется возвращаться к тем далёким дням, – Соня тяжело вздыхает, – но скажу тебе откровенно. Тебя бы не тронули. Забрали бы только Костю. А доносы писал, Петрушкин Николай Семёнович. Помнишь такого?
– Как не помнить. Директор нашей Гаврилов-Ямской школы. Омерзительный тип.
– Так вот, этот омерзительный тип был без памяти влюблён в тебя.
Катя удивлённо смотрит на подругу. А Соня продолжает:
– Ну, конечно, вся школа об этом знала. Только ты ничего не ведала. А Павлина, при всей её большевистской непримиримости, оказалась всё же человеком порядочным. Приехала в Ярославль. Сообщила нам, какую подлость готовит товарищ Петрушкин. Николай Семёнович считал её своим человеком и опрометчиво был с ней откровенен. А схема простая. Отработанная: мужа в тюрьму, а жену себе в койку. И ещё – он же из «бывших» как и Костя. – При имени «Костя» Соня на мгновение замерла. И потом с трудом произнесла, – Петрушкин всё время должен был доказывать преданность властям.
– Боже, какая мерзость, – Катя брезгливо передёрнула плечами. Бросила взгляд на подругу и увидела, её помертвевшее лицо.
– Сонечка, что с тобой? – испуганно спросила Катя.
– Сейчас пройдёт, – еле слышно проговорила Соня, – Катя, если бы твоему любимому человеку грозила смерть, ты бы пошла на это?
– На что на это? – шепчет Катя.
– С этой тварью, Петрушкиным, в постель?
– А ты? – растерянно говорит Катя.
– Я тебя спрашиваю. Тебя? – отчаянно кричит Соня.
– Сонечка, я не знаю. Я не знаю! У меня сейчас нет любимого человека, – Катя чувствует, что сию минуту разрыдается. Из-за закрытой двери, куда Соня отвела Ивана, слышится хриплый голос:
– Соня, Соня! Ты кричишь?
Соня вскакивает со стула. Торопливо говорит, обнимая Катю: «До встречи. Не пропадай».
«Никто не знает ни года, ни месяца и ни часа своей смерти. Но это ложь. Небесный счетовод каждому отсчитывает время. И заранее предупреждает о конце. Но его никто не слышит. Или не хочет слышать. А вот если кто услышит, то выбегает на улицу, зажимает уши руками и кричит: «Настал мой смертный час!» Кто ж ему поверит? Забирают в сумасшедший дом. Там пичкают лекарствами. И он забывает о смерти. И смерть забывает о нём. Живет он там много лет как растение. Но очнись он на мгновение человеком, тут же явится мысль: «Лучше бы умереть, чем жизнь такая». Тогда и смерть не заставляет себя ждать. Ведь никто не признается, что он сумасшедший. А по кому звонит колокол, узнаём только на кладбище».
Где Константин Иванович прочитал этот текст, никак не вспомнит. Как-то содержание его пересказал Александру. Спросил у зятя, как он всё это понимает? Услышал от него совсем не в меру раздражённый ответ: «Да выбросите Вы, Константин Иванович, из головы эту антисоветчину!» Поплёлся Константин Иванович в кухню, где нынешнее место его обитания. В верхнем углу кухни блеснула серебром икона «Божией Матери». И тут нахлынуло на него что-то неприкаянное, горькое и тягостное. Встал перед иконой, устремил взгляд на лик божий: «Господи, знаешь все грехи, мысли, чувства и дела мои. Из бездны взываю к тебе, Господи». Услышал ли его Господь? Глядя на икону, Константин Иванович тяжело перекрестился, будто ждал смерти или прощения…
Квартира Вере досталась со старой потертой мебелью. И книжный шкаф, заполненный старыми книгами. Переплёт их расползается в руках. Пожелтевшие от времени страницы тут же рассыпались, как осенние листья.
