– А Вы в молодости серьёзно учились где-нибудь? – осторожно спрашивает Константин Иванович. Впрочем, он уже слышал об «университетах» Перельмана. Это он спросил для Кати.
– Гимназия в Минске, господин счетовод, – не без иронии говорит Перельман, – потом зубоврачебная школа Льва Наумовича Шапиро в том же Минске. Так что у меня были свои университеты. Только практика моя была не как лечить зубы, а как их выбивать.
– И убивали? – тихо спрашивает Катя.
Перельман замолчал, притушил немного фитиль керосиновой лампы. Тяжелая тишина заполнила комнату.
– Жандармский полковник в Киеве. За что и каторга. А остальное – для будущих борзописцев.
И опять тишина. Потом Константин Иванович слышит какой-то чужой, незнакомый, странно пронзительный голос Исаака: «Крестьянство – не только материал для истории, не только пережиток известного строя, подлежащий социальной трансформации и даже уничтожению как класс, но класс будущего, жизнеспособный и устойчивый исторически класс, несущий миру и новый строй, и новую правду».
– Это кто? – смущённо спрашивает Константин Иванович.
– Спиридонова Мария Александровна, – звучит глуховатый голос. – А у Ульянова я взял только одну фразу: «Это архиважно». Большему – учиться у него нечему.
Выпили ещё по рюмке «Смирновской». Исаак похвалил солёные рыжики.
– Да вот ещё, – Исаак лёгок и доброжелателен, будто и не было недавнего мрачного разговора. – Тут недавно полистал Семевского «Очерки русской истории», там тоже одна дама угощала известного царедворца Виллима Монса «рыжечками меленькими в сулеечке». Так то были голландские золотые червонцы. Взятка эта дорого обошлась Монсу – плаха на Троицкой площади Петербурга.
На мгновенье повисла тяжелая тишина. Как-то не ко времени вспомнил гость о смерти. Но раздался веселый голос Кати, и напряжение спало:
– А вот напоследок скажите мне. В Ярославле власти: Семён Нахимсон – председатель Ярославского губисполкома. Закгейм – председатель Ярославского горисполкома. И Вы у нас комиссар, Исаак Львович Перельман. В Гаврилов-Яме не последний человек.
Константин Иванович весь сжался от страха. Катерина совсем сорвалась с катушек.
– Молодец, Катенька, – захохотал Исаак. Это Вы ловко подметили. Впрочем, такова сегодняшняя реальность. Вам знаком такой поэт Александр Блок, из символистов? Вот его строчки: «Ведь жизнь уже не жгла – чадила. И однозвучны стали в ней слова свобода и еврей».
– Да точно сказано: «жизнь сегодня – чадит», – проговорила довольная собой Катя. Она не смотрела в сторону мужа. Поглощена была полностью гостем.
– И когда жизнь начинает чадить, приходите вы, – задумчиво продолжает Катя.
– Чадила жизнь – это вчера. Сегодня она бьет ключом, – гаденько, как показалось Константину Ивановичу, захохотал Перельман.
Допили шампанское.
– Как в старые времена, – проговорил умиротворённо Константин Иванович.
Исаак ушёл за полночь. «Какой мужчина», – слышится задумчивый голос Кати. Она рассматривает себя в зеркале. Константин Иванович вдруг улавливает в словах жены какие-то новые, тревожащие его ноты. И у него тоскливо заныло сердце.
А наутро Катя решила непременно зайти в библиотеку, посмотреть, нет ли там этого Александра Блока. И ещё подумала: живем в провинции и ничегошеньки не знаем. И ещё – испугалась даже этой мысли: «Может, Исаака Львовича там встречу».
Но библиотека была закрыта. И библиотекарша, старенькая Ксения Семёновна, сказалась больной.
Всё смешалось в доме Григорьевых. Катерина стала странно холодна с мужем. В постели не отвечает как прежде на его ласки. «Ах, оставь, у меня голова, голова. Мигрень, наверное», – твердит Катя и театрально обхватывает голову руками. А тут недавно заявила: «Я, которую ночь не сплю от твоего храпа. Буду спать в комнате Верочки». Дочке, Верочке, к тому времени исполнилось три года.
Константин Иванович печально смотрел на молодую жену. И как ему казалось – с «пронзительной грустью».
Через пару дней Катя вдруг подобрела. «Ну ладно, возвращаюсь», – сказала она и поцеловала мужа в губы. Попросила его ночью вставать и поправлять одеяльце дочки. Мол, простудиться может ребёнок. Константин Иванович удивился словам жены: на дворе июнь. Ночи тёплые, даже душные. Подумал, что всё равно он по малой нужде ночью встает, так почему бы не заглянуть в комнату к малютке.
Вот и не зря Константин Иванович тревожился о жене. В обед в комнату к старшему счетоводу сунулся растрепанной башкой Ванька, что на побегушках. Прострекотал скороговоркой: «К Вам до дому комиссар Перельман покандыбал. Уж не знаю, по что. Люди говорят, заарестовывать вашу учительшу».
