В отличие от Зиб. Та, как это сегодня модно, предпочитала все видеть в черном свете. Еще одна характерная черта людей большого города, которая ему не нравится: твердое убеждение, что ничто не таково, как кажется. Человек никогда не бывает «за», только «против», и постоянная поза «меня никому не одурачить», которая, как изгородь из колючей проволоки, должна компенсировать внутреннюю неуверенность. И все для того, чтобы казалось, что человек принадлежит к интеллектуальной элите. Элите — возможно, но интеллектуальной — тут уж позвольте…
— Что станет с теми людьми, Нат? — В голосе Патти чувствовалось напряжение. — Неужели они…
— Наверх прокладывают шланги, — ответил Нат, — с этажа на этаж. Каждый шаг дается с боем. Нужно одолеть сто двадцать пять этажей…
— Но я так и не понимаю, что там горит?
— Все. Некоторые помещения уже сданы. Мебель, ковры, внутренние двери, бумага — все это вспыхивает первым делом. От этого температура поднимается и достигает точки, когда горят краска и плитка и растекается обшивка, и от этого температура возрастает еще больше, пока не загораются такие вещества, о которых и не подумаешь, что они могут гореть. — Нат вздохнул: — Я не специалист по части пожаров, но все выглядит примерно так.
— Что если бы все это произошло, когда Башня уже была бы в эксплуатации? — продолжала Патти. — Ведь там были бы тысячи людей. — И добавила: — Хотя дело не в количестве, да? Будь там только один человек, все равно это была бы трагедия.
«Посреди собственной беды, посреди горя от смерти отца, — сказал себе Нат, — она еще может думать о других. Но, возможно, это именно потому, что у нее умер отец, — несчастье сближает людей».
— Что вы будете делать, Нат?
Вопрос застал его врасплох.
— Я как раз об этом и думаю.
— Я имею в виду не сейчас, — голос Патти звучал теперь нежно, — а когда все это будет позади.
Нат молча покачал головой.
— Снова займетесь архитектурой?
До этого момента он не задумывался, но ответил твердо и решительно:
— Думаю, нет. Как раз сегодня утром Колдуэлл говорил о Фаросе, маяке, который стоял в устье Нила. «Он стоял там тысячу лет», — сказал Бен Колдуэлл. То же самое он думал об этом здании. — Нат покачал головой. — Как это называется? Человеческая гордыня, вызов богам. В некоторых странах Среднего Востока ни одно здание никогда не завершают полностью. Всегда оставляют несколько кирпичей или реек, — он улыбнулся Патти, — потому что совершенное произведение подобно богохульству. Человек должен стремиться к совершенству, но ему никогда его не достигнуть.
— Это мне нравится, — сказала Патти.
— Я не уверен, нравится ли мне это, но я хотя бы понимаю. Когда-то мне кто-то сказал, что неплохо, если человек пару раз получит по шапке… — Он задумался. — Идемте внутрь.
— Вы что-то придумали?
— Нет. — Нат колебался. — Но, как и вы, я не умею стоять в стороне. — Тут ему в голову пришла новая мысль. — Что, если бы вы не были дочерью Берта, но замужем за кем-то, имеющим отношение к Башне?
— То есть за вами? — Хрупкая, твердая, готовая взглянуть в лицо любой возможности. — Была бы я сейчас здесь? — Патти решительно кивнула. — Была бы. Старалась бы не мешать, но была бы рядом.
— Я тоже так думал, — ответил Нат и удивился неожиданной радости, которую вызвало в нем это признание.
В трейлере у рации сидел один из командиров пожарных частей. Слышен был только его голос:
— А вы не можете определить, как далеко тянется пожар над вами?
Голос, отвечавший ему, был хриплым от усталости:
— Я же вам говорю, что нет!
Командир с яростью прокричал:
— А под вами?
Тишина.
— Тед! Говорите же! Что творится под вами?
Голос наконец отозвался снова, на этот раз в нем прорывалась истерика:
— Что все это значит, мы что, играем в вопросы и ответы? Мы идем вниз. Если прорвемся, то расскажу, что там за пожар, ясно? Сейчас мы на пятидесятом этаже…
— А если внутрь? — спросил командир пожарной части. — Туда нельзя? Вы могли бы высадить двери…
— Эти проклятые двери раскалились настолько, что к ним не притронуться. Вот такие дела внутри. Говорю вам, мы идем вниз. Другого пути нет.
Браун взял микрофон.
— Говорит Тим Браун, — сказал он. — Желаю удачи.
— Спасибо.
— Мы на связи, если понадобится.
— Ладно. — И в сторону: — Давай пошевеливайся.
Рация щелкнула и умолкла.
Оба командира замерли, глядя в пустоту. Патти заметила, что губы Тима Брауна беззвучно шевелятся. Молится? Гиддингс, сморщившись, гневно сверкал глазами. Взглянул на Ната и тихонько, почти незаметно покачал головой. Нат также незаметно кивнул. Патти закрыла глаза.
«Это невозможно», — подумала она, но знала, что возможно. Это не сон, не ночной кошмар. Не будет внезапного пробуждения, не будет внезапного облегчения, что все ужасное исчезло с лучами рассвета. Ей захотелось отвернуться и бежать прочь. Куда? К отцу? Как бежала к нему сегодня днем за утешением, за помощью, за сочувствием? Но отец…
Переносная рация в руке Брауна вдруг ожила, из нее вырвался сдавленный вопль, потом еще один. Потом наступила милосердная тишина. В трейлере не раздавалось ни звука.
