Она обхватила меня за пояс голыми ногами и голова ее свесилась ко дну лодки; упершись спиной на скамейку, она парализовала мои руки своими обезьяньими лапками, с которых свалились шитые золотом туфли... Когда я, наконец, увидел, что игра тянется слишком долго, я схватил ее за бедра и, не обращая больше ни на что внимания, поволок на крутой берег.
Голова ее сначала нырнула в голубую воду, затем в зеленую траву. Наконец, она появилась со своими короткими волосами, облепившими ее, как шелковый колпачок, на желтом песке цвета маисовой муки. Здесь она стала сохнуть, чихая, фыркая и шепча:
— Вот! Точно кошки!
Вытянувшись, лежала она там, усиленно моргая, во всяком случае несколько протрезвившаяся и страшно счастливая.
Я стал разглядывать цветы и совсем растрогался;
— Сколько их тут! Все апельсины да лимоны! Ну, и страна. Можно подумать, что ты в церкви...
Моя черномазая малютка из Мальты сделала утвердительный жест.
— Видишь ли ты, — говорил ей я, — Бог существует! Это так же верно, как и то, что ты девка, а я нищий. Одни глотают угольную пыль, другие носят капитанские галуны, а цветы существуют для тех и для других, для всех, ведь правда? Вот, мы наслаждаемся их ароматом, точно обладатели ренты в тридцать тысяч фунтов!
Она тотчас забормотала мне что-то по-английски, благодаря слову:
Я ее как следует не понял.
О цене было условлено накануне.
Она прибавила на „марсельском
— А если ты в следующем месяце опять попадешь в Мальту, то вспомни обо мне...
Я ей ответил утвердительно вполне от чистого сердца.
Чего уже там! Она мне очень нравилась!
Птицы, перелетая с дерева на дерево, почти касались наших плеч. Я сидел рядом с ней, лаская ее маленькую грудь, без всякой мысли о разных глупостях. Я был счастлив, потому что чувствовал себя около нее совсем ребенком... Ведь настоящего мужчину баба не захватывает целиком! Мне больше не хотелось пробовать яблонь ее любви, потому что я был уже совершенно спокоен...
Я смотрел на ветки апельсиновых деревьев, такие чистые в своей белизне, что делалось горько во рту; я глядел на ее рот, такой алый и вдруг так плотно сжатый, что я почувствовал слюну в своем...
— Мне хочется спать, — сказала она.
Она вытянулась поперек меня, очень гибкая, нервная, и мало-по-малу заснула, теряя сознание и шепча бессмысленным тоном:
— Точно кошки!
А во сне у нее был такой вид, точно она овладела какой-то тайной.
В это время море забавлялось, раскачивая лодку и, добираясь до коромысла, заставляло ее хлебать соленую воду, а цветы роняли на нас свои слезы, точно капли сливок.
Солнце!.. О солнце несчастных девок, о солнце несчастных нищих! Города любви, вытянувшиеся вдоль пути нашей нищеты; гавани, где останавливаются наши желания; благословенный порт, в котором мужская зрелость с такой страстью кидает якорь, что если ее силой заставляют сняться, то на поверхность поднимаются трупы.
Мы слишком много пили! У нас даже не хватает больше сил, чтобы пить... а завтра нам нужно расстаться...
— Вставай! Наверх! — орал ужасным голосом старый Барнабас.
Я моментально проснулся. — Что? Должно-быть, на корабле пожар, раз требуют всех наверх!
Однако нет, я больше не на корабле. Кончились плаванья! Я на маяке
Этот отвратительный старик, был уже в своих светлых волосах вроде собачьих ушей; на его курносом лице, багровом от страха или от гнева, сверкали глаза тигра.
— В чем дело, старший — бормотал я, все еще скрюченный своим сном за столом. — Разве маяк потух?
Его фонарь ярко горел во тьме. Старик вцепился мне в плечо своей клешней краба и ответил, рыча!
— Ты его не зажег, негодяй!
Я бросился к двери, выходящей на эспланаду.
Мы были окружены океаном, черным как гробовой покров; а местами, как полосы снега, бороздящие, вершины гор, виднелась пена волн.
Действительно, маяк забыли зажечь!
Забыть зажечь маяк! Да ни один моряк никогда не поверит, чтобы можно было
Довольно сильный ветер дул вокруг Уессана, но, конечно, уж не такой, чтобы свалить на нас клетку с лампами, и никто из нас, несмотря на мой сон, не выпил даже лишней рюмки.
Но мне не было времени на все эти размышления. Голова у меня была взбудоражена моими любовными сновидениями, а крик старика вонзился в сердце, как клинок кинжала,и что-то приказывал.
Люди так глупы! Я даже не осмелился спросить самого себя почему старик, всюду совавший свой нос и несший без всякого смысла двойное дежурство, почему он сам не зажег его когда наступило время.
Я уже карабкался по спирали, высоко подняв фонарь и, наконец, задыхаясь, обливаясь потом, весь охваченный ужасом, очутился перед стеклянной клеткой.
