— Вроде бы нет. Мы их там закупорили, но больше ничего сделать не можем. Там всё хорошо укреплено, специально же разрабатывалось. Они там могут сидеть и обороняться достаточно долго, пока у них хватит продовольствия, ну и боеприпасов. Хотя именно с этим там как раз проблем нет.
— Хорошо, Юра, я тебя понял. Мне нужно подумать, а ты… ты держи меня в курсе всего.
Сергей рассеянно смотрел, как члены Совета покидают зал. Проблема, которую он задвинул на задний план, опять вышла вперёд, обозначилась чётко и выпукло. Пускать ситуацию на самотёк нельзя, значит, пришло время резко и решительно разрубить этот гордиев узел. Правда, похоже, сейчас ему потребуется помощь, и не просто помощь какого-то абстрактного человека, а помощь специалиста. Врача.
— Олег Станиславович, — Сергей окликнул Мельникова, который уже почти вышел за дверь. Тот обернулся. — Олег Станиславович. Задержитесь на минутку. У меня будет к вам одно деликатное дело…
— Ну что? — нетерпеливо спросил Сергей.
— Минутку, — Мельников, сидевший напротив Ники и уже минут десять задававший ей разные вопросы, стараясь её растормошить, но без видимого успеха, снова наклонился к девушке. — Ника, скажи мне, ты меня слышишь?
Сергей отвернулся, подошёл к окну. Ситуация грозила выйти из-под контроля. Он перевёл взгляд на стену, на портрет рыжей смеющейся женщины, с тонким, нежным лицом. Он её помнил, эту женщину. Лиза, жена Павла, мать Ники. Она умерла очень давно, почти сразу после принятия Закона Савельева. Какая-то там была странная история, вроде бы они с Павлом ждали второго ребёнка. Ходили всякие слухи о внезапной кончине жены Павла. Даже поговаривали, что новорожденный ребёнок попал под действие Закона, а сама Лиза сошла с ума от переживаний и покончила с собой. Павел никогда не говорил на эту тему. Сам Сергей в такие слухи не верил — Павел что, идиот, чтобы собственного ребёнка в расход пустить? Уж наверняка он мог спасти свою семью, вывести из-под удара. Возможности у него были. Но вот то, что его жена могла помешаться…
Он снова посмотрел на Нику. Похожа. Очень похожа. Внешне — так почти копия. А внутри? Интересно, сумасшествие может передаваться по наследству?
Мельников поднялся, отошёл от Ники. Неподвижно стоящий у двери Караев, следующий за Сергеем молчаливой и опасной тенью — Ставицкий даже стал уже привыкать к этому, — едва заметно подался вперёд.
— Что с ней? — Сергей невольно понизил голос.
— Я не знаю, Сергей Анатольевич, я не психиатр. Девочку надо показать профильному врачу, чтобы точно определить, что происходит.
— Нет, Олег Станиславович. Никому больше девочку показывать нельзя. Пойдут ненужные слухи… ну вы меня понимаете.
Мельников пожал плечами.
— Олег Станиславович, но ведь она может говорить?
— Наверно, может. Если бы я знал, что случилось. Почему она в таком состоянии?
— Она пережила потрясение. Смерть отца.
— Сергей Анатольевич, я видел Нику уже после покушения на Савельева, когда все думали, что он мёртв, — твёрдо сказал Мельников. — И не один раз видел. Она была расстроена и подавлена, но вполне адекватна. Случилось что-то ещё. И если вы мне расскажете, что именно, то, возможно, я смогу поставить диагноз точнее и помочь ей.
Ставицкому показалось, что при упоминании Савельева в глазах Ники что-то промелькнуло. Он присмотрелся. Наверно, показалось. Или нет?
— Возможно, до неё дошло известие, что её отец выжил, и это оказало на неё такое воздействие, — аккуратно проговорил он. Он не собирался посвящать Мельникова во все подробности, это совершенно лишнее.
— Не думаю, — с сомнением протянул Мельников. — Я бы всё-таки рекомендовал вам психиатра и ещё, если позволите… Девочку надо поместить в клинику. Там за ней будет надлежащий уход. В конце концов, она же дочь Савельева, а он — что бы там не произошло — всё же ваш родственник. А значит, она из наших. Вы же сами говорили, Сергей Анатольевич, что людей с теми самыми генами… их, в смысле, нас, осталось совсем мало. И жизнь каждого — очень ценна.
«А он быстро проникся моей теорией», — с удовлетворением подумал Сергей. Сам он, конечно же, думал об этом, но так пока и не решил, что делать с дочерью Савельева дальше. Ну, если, конечно, её папаша не сглупит, и ему не придётся её ликвидировать. И возможно, в словах Мельникова есть резон — в девочке течёт кровь Андреевых. А разбазаривать такую ценность — просто верх глупости.
— Я подумаю, Олег Станиславович. Но сейчас мне важно знать одно. Она действительно в шоке и повредилась умом, или она притворяется по каким-то причинам и просто не хочет с нами говорить? Это вы мне сказать можете? Как врач?
Мельников задумался. Обернулся к Нике, внимательно посмотрел на неё, словно пытаясь проникнуть взглядом вглубь, прочесть её мысли.
— Точно сказать не могу. Мне надо её понаблюдать. Посоветоваться с профильными специалистами.
— Понимаете, Олег Станиславович, обстоятельства сложились так, что у меня нет времени ждать. Мне нужно, чтобы Ника заговорила. Произнесла хотя бы несколько слов. Если она больна — это одно. Но вот если она просто не хочет…
