— Выходи наверх, Паша. За мной вся армия, кроме той кучки предателей, которых ты успел перетянуть на свою сторону. Скольких ещё людей ты собрался положить, цепляясь за власть? Если ты выйдешь, то я отнесусь к тем, кто сейчас с тобой, цивилизованно. Возможно, обойдусь без наказаний, во всяком случае без суровых наказаний. А некоторых даже буду считать заложниками, а не мятежниками. Ну а если нет, то, извини… Сколько там у тебя людей на станции? Ты готов ими всеми пожертвовать, Паша?
При упоминании о станции Павел собрался. Откинул в сторону рефлексии.
— А теперь послушай меня, Серёжа. Внимательно послушай. И свои детские обиды и игры в мстителей засунь подальше. Сейчас речь идёт не о том, кто из нас сядет в кресло Главы Совета. Сейчас речь идёт о всей Башне, существование которой поставлено под удар. Ты себе хоть примерно представляешь, что тут за станция на нулевом, и чем мы тут занимаемся? Или ты окончательно поехал на той старой истории, все участники которой давно уже мертвы? Ты понимаешь, что если здесь что-то пойдёт не так, тебе просто не кем будет править? Потому что все просто подохнут. Кто-то быстро, а кто-то медленно. Ты отдаёшь себе отчёт в том, как это будет — когда миллион людей останутся посреди океана без энергии? Вообще без энергии? Без света, без тепла, без еды. Даже без воды, Серёжа. Опреснительные установки, они ведь тоже без электричества работать не будут. Южная станция вот-вот встанет. Потому что уровень океана падает. Быстро падает, очень быстро. И если я сейчас не запущу АЭС, ты понимаешь, что станет со всеми людьми? И с тобой, в том числе.
— Не держи меня за идиота, Паша. Я уже переговорил с людьми, с твоим бывшим замом из сектора жизнеобеспечения, с Шевченко. Он рассказал мне о некоторых технических деталях. Так что я, некоторым образом, в курсе, как важно запустить станцию. И я не собираюсь останавливать работы на АЭС. Работы продолжатся, Паша. Но без тебя.
— Они не продолжатся без меня, — твёрдо произнёс Павел. — Как бы тебе не было неприятно это слышать, но без меня, Серёжа, тут всё встанет. Руфимов ранен. У нас не хватает специалистов. Их вообще не хватает. И наверху их нет. Нет никого, кто бы даже близко разбирался в атомной энергетике. Все, кто хоть что-то в этом понимал — они уже здесь. И работы будут продолжаться под моим руководством. Иначе… иначе случится непоправимое, Серёжа…
— А я был о тебе лучшего мнения, Паша, — ответил Ставицкий, в голосе послышалось презрение. — Прикрываться этой станцией, так цепляться за жизнь и остатки власти. Всё-таки плебейская кровь, дурные гены… тут ничего не поделать. Значит, на тех людей, кто там с тобой, тебе плевать. Хорошо…
В аппарате послышался какой-то шорох, Павел расслышал «давай её сюда», и мир пошатнулся.
— Спокойно, Паша, — еле слышно прошептал рядом Борис, ещё крепче сжал его плечо.
— Её судьба тебе тоже безразлична, да, Паша? Ну, Ника, давай, поговори с отцом.
— Папа?
Господи, как давно он не слышал её голос. От мучительного желания всё бросить, рвануть наверх, вырвать из рук этого психопата свою девочку, своего рыжика, прижать её к себе — от всего этого у Павла свело скулы. Он вцепился в край стола, так, что пальцы побелели.
— Ника! Ника, с тобой всё в порядке? — его голос предательски дрогнул.
— Папа… — растерянность, облегчение, надежда, всё это услышал Павел в голосе дочери, таком родном и бесконечно любимом. Неужели Ставицкий может что-то с ней сделать? Неужели он пойдёт на такое…
И вдруг Ника закричала. Но не от боли, нет. Тут было другое.
— Папа! Не слушай их! Делай всё, что ты должен! Слышишь, папа? За меня не волнуйся! Я знаю, всё, что ты там делаешь — это важнее! Папа…!
Крик прервался, послышался шум, шипение Ставицкого «да убери ты её отсюда!», сдавленный возглас.
— Что ты с ней сделал, ублюдок! — выкрикнул Павел, поднимаясь со стула, но был остановлен Борисом. Тот вцепился в его плечо, с силой усадил обратно, покачал головой.
— Ну что, Паша? — раздался вкрадчивый голос Ставицкого. — Её ты тоже готов принести в жертву своим амбициям? Понял, что проиграл? Хватит. Выходи, Паша. Твоих людей мы не тронем. Ну, почти никого. Работы на станции продолжатся. И твоя дочь, Паша, будет жить. Иначе…
— Здравствуй, Серёжа, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Бориса, и Павел, внутри которого всё клокотало и рвалось от ярости, бессилия и страха за дочь, почувствовал, что напряжение немного ослабевает. Не совсем, конечно, но ровно настолько, чтобы взять себя в руки и перевести дух. Боря вступил очень вовремя, перехватил нить разговора, подался вперёд, словно ограждая друга от опасности. — Я — Борис Литвинов. Помнишь такого?
— Литвинов? — Борьке удалось выбить почву из-под ног Ставицкого, в его голосе отчетливо слышалась растерянность. Он даже начал заикаться. — К-какой Литвинов?
— Тот самый Литвинов, Серёжа. Тот самый. Мы, кажется, с тобой с детства знакомы. Ты был таким… трогательным мальчиком, Серёжа…
— Откуда… как…?
