Литвинов выругался, но тут же, подобравшись, как он всегда делал в минуты злости, усмехнулся, глядя в пошедшее пунцовыми пятнами лицо парня.
— Рот закрой, — посоветовал он Кириллу. — Мужиков что ли голых никогда не видел?
И небрежно намотав на бёдра полотенце, скрылся за дверями своей комнаты.
М-да, ситуация, конечно, препаршивая.
Сергей Анатольевич опять снял очки, вынул платок, с силой протёр стёкла и вернул очки на место. Эти действия за последние полчаса он проделал уже раз десять, если не больше, что выдавало крайнюю степень его волнения и замешательства. Это был не точно рассчитанный на публику,
Рука сама собой снова потянулась к очкам, а в голове больной птицей забилась уже изрядно поднадоевшая за утро фраза: «господи, как скверно-то», но Сергей нашёл в себе силы остановиться и собраться. Медленно, стараясь успокоиться и считая про себя до десяти и обратно, как учила Кира Алексеевна, он прошёлся по кабинету, чуть зажмурился от солнечного лучика, отскочившего от стёкол его очков (эта дурацкая особенность Савельевской квартиры впитывать в себя солнце раздражала Сергея, хотелось, как у Рябининых задёрнуть всё плотными портьерами, уютно укутаться в них, свернувшись калачиком), и повернулся к тем троим, что в безмолвном ожидании застыли у дверей.
Они были настолько разными, что в другое время Ставицкий, не будь он так растерян и подавлен, непременно оценил бы комичность ситуации, но сейчас было не до этого. Стрелки на часах неминуемо приближались к девяти — времени, когда надо было звонить Савельеву, чтобы предъявить ему доказательства того, что его дочь жива и здорова. Но вся проблема была в том, что предъявлять было, увы, нечего и некого. Девочка исчезла.
Ночные поиски, рейды, облавы и допросы ничего не дали. Полковник Караев — один из тех, кто стоял сейчас перед ним — воспринимал ситуацию, как свой личный прокол. Он был неестественно бледен, а покрасневшие воспалённые глаза говорили о том, что полковник едва ли спал больше пары часов этой ночью. Слева возвышался Мельников. Этот, как всегда элегантный и безупречный, был невозмутим и, кажется, даже немного скучал. Время от времени на его лице появлялось выражение лёгкого недоумения, словно Олег Станиславович никак не мог взять в толк, что от него хотят, и почему он должен тут стоять и отвечать на одни и те же вопросы. Третий, начальник охраны, майор Бублик, напряжённо замер между Караевым и Мельниковым. Он нравился Ставицкому меньше всех — маленький, толстый, всегда излишне громкий и суетливый, похожий не на военного, а на провинившегося лакея, которого застукали прикладывающимся к бутылке хозяйского коньяка. Сейчас на круглом лице майора застыло такое горестное выражение, что, либо он был действительно неподдельно расстроен всем произошедшим, либо отменно играл свою роль. Впрочем, в последнее Сергей Анатольевич верил слабо: у плебеев — а майор несомненно был плебеем — очень плохо с талантами. Талант — это дар, которым наделены лишь лучшие из людей. Так что вряд ли этот толстяк притворяется. Вряд ли.
И тем не менее скидывать со счетов то, что кто-то из этой троицы мог быть причастен к исчезновению Савельевской дочки, было нельзя, и каким-то шестым чувством Ставицкий понимал, что он что-то упускает. Что-то важное. Именно поэтому он и гонял по кругу одни и те же вопросы, выслушивал одни и те же ответы, пытаясь разглядеть, кто же из них троих лжёт.
Сама по себе девочка теперь была не так уж и важна. Сначала с её помощью Сергей намеревался вытащить Павла из той норы, куда тот забрался. Надеялся сыграть на отцовских чувствах, но ошибся: вся та любовь к дочери, которую демонстрировал перед всеми Савельев, оказалась дешёвой подделкой — свою жизнь его братец ценил куда как больше, раз окопался под землёй, цепляясь за последние минуты своего грошового существования. Любил бы дочь по-настоящему — сдался бы сразу, а так…
Всё остальное Сергей воспринимал, как игру, ведь даже в качестве страховки Ника годилась слабо — мятежники взяты в кольцо, и деваться им некуда. Но в то же время само исчезновение девочки было плохим знаком. За этим явно кто-то стоял, и если этот кто-то играл на стороне Савельева, то его необходимо было найти и обезвредить. И сделать это в кратчайшие сроки. Но пока они не просто не знали, кто это — они бродили, как дети в тёмной комнате, у них не было ни малейшей зацепки, ни одной мало-мальски вменяемой версии, ни одного подозреваемого. То есть подозреваемые-то, конечно, были — те трое, что дежурили вчера в квартире, но они словно испарились, и вместе с ними испарилась и Ника Савельева.
