Иногда Маруся завидовала подружке. От Зинки Кругловой точно ничего не убывало — её безразмерного сердца хватало и на живых красавцев, и на выдуманных, кинематографических. Был в Зинкиной жизни период, когда она с ума сходила по допотопным киноактёрам, хорошо хоть не по всем разом, тут подруга соблюдала очерёдность, и слава богу, иначе бы Маруся вконец запуталась. Она и так частенько промахивалась: называла Алена Делона Томом Крузом, а однажды, глядя на увеличенный портрет Бреда Пита, который Зинка торжественно вывесила у себя в спальне над кроватью, сказала, желая доставить подруге приятное: «Здесь Данила Козловский ничего так получился». Зинка с ней потом два дня не разговаривала.
А разве Маруся была виновата? Они же все слащавые, приторные, как чай, который наливала им Зинкина мама, и все — вот абсолютно все! — на одно лицо. И вообще, как можно любить за внешность? Вот этот, которого она перепутала, ну красавец и что? А вдруг он придурок или подлец? Или трус? Как можно влюбиться в картинку?
И вот, по всему выходило, что сама Маруся в такую картинку и влюбилась, с той единственной разницей, что Борис Литвинов улыбался ей не с фотографии, что — если подумать — было ещё хуже.
Борис был живым, реальным. И все поступки его были реальными, не придуманными. И то, что Маруся о нём знала, должно было отталкивать, но… почему-то не отталкивало. Она перечисляла себе все его недостатки — а их было вагон и маленькая тележка, — а потом натыкалась на его взгляд, одновременно насмешливый и восхищённый, и терялась. В голову лезли совершенно дурацкие мысли, и когда в столовой он подсаживался к ней, близко, очень близко, ей хотелось, чтобы всё уже наконец случилось, и, ловя смешинки в наглых зелёных глазах, она видела, что он всё понимает — читает её мысли и желания, как открытую книгу.
Маруся злилась. Прежде всего на себя — за то, что вдруг начала вести себя хуже Зинки Кругловой, помешавшейся на том Козловском Бреде Пите, а Борис наступал, поддразнивал, намекал, а, устав намекать, стал говорить открытым текстом. Его не отрезвила ни пощечина, ни вывернутая на голову тарелка каши, что, конечно, было уже слишком, но, если б Маруся тогда так не сделала, она бы сломалась. Хотя она всё равно сломалась. Сдалась. Уступила. Пошла на поводу у неудовлетворённых желаний.
…Однажды Зинка (они тогда уже были стажёрами в энергетическом секторе, и им выделили комнату на двоих в общежитии) притащила книжку по прикладной психологии, заявив, что Марусе не везёт в личной жизни, потому что она всё делает неправильно, и ей просто жизненно необходимо эту книжку прочитать. Маруся, смеясь, послала Зинку вместе с книжкой и психологией подальше, но Зинка была бы не Зинкой, если б сдалась. Не обращая внимания на насмешки и обуреваемая жаждой Марусиного просвещения, подруга раскрыла книгу и принялась зачитывать вслух, громко и с выражением:
— Раздел семь. Неудовлетворённые желания. Неудовлетворённые желания — это катастрофа. Они порабощают человека, лишают его разума, заставляют думать только о том, как получить вожделенное.
— Там так и написано «вожделенное»? — хохоча, уточнила Маруся.
— Так и написано, — невозмутимо подтвердила Зинка и продолжила. — И поэтому желание надо удовлетворить. А удовлетворённое желание — это уже пройденный этап. Можно через него перешагнуть, поставить галочку и двигаться дальше. К тому же, очень часто бывает, что исполненная мечта оказывается вовсе на такой волшебной и прекрасной, как казалась…
Книжку ту Маруся, конечно, читать не стала, забросила куда-то и забыла, а вот раздел семь про неудовлетворённые желания крепко осел в голове, и именно здесь на станции, с появлением Литвинова, вся эта психологическая муть вдруг вылезла из каких-то дальних уголков памяти, вцепилась в Марусю, а потом и вовсе трансформировалась в то, что случилось позапрошлым вечером.
В удовлетворённые желания — Маруся невесело хмыкнула.
Ну да, ей действительно казалось, что если переспит с Литвиновым, то наваждение закончится. В конце концов, он — всего лишь обычный мужик, пусть и чертовски обаятельный. Ну чем, в самом деле, он сможет её удивить? У других особо не получалось. Приятно — да, но чудесных чудес в постели Маруся не припоминала.
Потому она и решилась на этот идиотский шаг — самой прийти к Борису.
Нет, это она сейчас понимала, что шаг был идиотский, но тогда, два дня назад, он ей казался очень даже логичным и правильным. Они переспят и потеряют интерес друг к другу. Это как корью переболеть. Переболел — и живи дальше. Но всё вышло только хуже. И Маруся окончательно запуталась.
