Перед глазами яркой вспышкой возникла картина. Тридцать четвёртый этаж, грязная полутёмная каморка, мусор в углу, ворох вонючих тряпок, труп мужика в дорогом костюме, перегораживающий узкий проход, и слова, произнесённые сонным, вялым голосом:
— Этот Шорохов — твой парень? — Тимур оторвал взгляд от пропуска.
Он не ждал, что она ответит, но она всё же ответила. Произнесла, отчётливо чеканя каждый слог, и, хотя то, что она сказала, и не было прямым ответом на его вопрос, но в то же время проясняло многое:
— Я хочу, чтобы ты сдох!
И тут же в память снова ворвался тот день вместе с тонким, захлёбывающимся в слезах криком:
Нет, это невозможно. Караев смотрел в полные ненависти глаза девчонки, непроизвольно сминая в кулаке пропуск и повторяя про себя: это просто невозможно. Тот мальчишка, пристреленный на тридцать четвёртом, не может иметь никакого отношения к Кириллу Шорохову, забавно ухмыляющемуся с потёртого пластика. Никак не может. Потому что…
Караев резко развернулся и вышел. «Соколик», стоявший у входа, посторонился, пропуская полковника. Тимур быстро направился в прихожую и, подойдя к курносому охраннику, дежурившему у входа, быстро сказал:
— Ткачук?
— Так точно, товарищ полковник.
— Мы говорили с вами неделю назад. Это вы тогда обнаружили трупы на тридцать четвёртом и доставили единственного выжившего в больницу? Так?
— Так точно. Я же всё вам тогда рассказал.
— Этого? — Караев сунул под нос Ткачуку обнаруженный у девчонки пропуск. — Это тот парень, которого вы отправили в больницу?
Ткачук внимательно вгляделся в пластиковую карточку.
— Товарищ полковник, я не могу сказать наверняка. У парня лицо было сильно избито. Но вроде похож. Волосы чёрные у того точно были.
— Чёрные? Вы уверены?
— Так точно, уверен. Чёрные.
Караев убрал пропуск в карман и вышел из квартиры. То, чего не могло произойти, всё же произошло. И как бы это странно не звучало, это была его ошибка. Ошибка, потянувшая за собой ворох случайных просчётов, неверных шагов и неправильных решений.
Первую и единственную роковую ошибку Караев совершил тогда, на тридцать четвёртом, когда посчитал парня мёртвым. Завалившееся навзничь тело, прошитое короткой автоматной очередью, избитое и изломанное, было если не мёртвым, то почти мёртвым — на заброшенном этаже, никем не найденный и не опознанный, парень не прожил бы и суток, всё равно умер бы от ран или от потери крови. То, что его обнаружат два пацана, сын Мельникова с приятелем, не поддавалось никаким просчётам вероятностей, шансы были настолько малы, что их не стоило даже рассматривать, и он и не рассматривал, а потому, когда на следующий день Ставицкий, точнее уже не Ставицкий, а Андреев, Верховный правитель, приказал разобраться с этим делом и подчистить концы, Тимур Караев совершенно не ожидал такого поворота событий. Следователь, ведший дело, сообщил об единственном выжившем, а сержант Ткачук, которому было поручено передать этого выжившего бригаде врачей, и которого Караев нашёл в тот же день, всё подтвердил — да, парень выжил и отправлен в больницу на сто восьмой.
Одна ошибка тянет за собой другую, и, хотя дальше Караев сработал безупречно, конечный результат с ответом в задачнике не сошёлся.
Тимур связался с больницей сразу же после разговора с Ткачуком, и там ему подтвердили, что такого пациента действительно привезли накануне, но он скончался от ран ещё ночью. В этот раз Караев не стал полагаться на случай и на следующий день самолично спустился в морг, нашёл тело и осмотрел.
Он помнил тот труп. Голое, уже закостеневшее тело, лежащее на каталке, которую санитар, здоровенный мужик, больше похожий на грузчика или на вышибалу из подпольного притона, чем на санитара, выкатил из морозильной камеры.
— Смотрите, — лениво сказал он и с какой-то детской аккуратностью поправил бирку, прикреплённую к синюшному большому пальцу на правой ноге. — Неопознанный. Вчера утром привезли из сто восьмой. Огнестрел.
Караев и сам видел, что огнестрел. Ранение в грудь, множественные следы ударов, по документам — внутренние переломы, лицо разбито до неузнаваемости, один сплошной кровоподтёк. Он рассматривал худое, длинное тело, впалую безволосую грудь, вытянутое лицо, лопоухое — уши приставлены к голове, словно ручки у ночного горшка, — на голове светлый нимб из тонких белёсых волос, не понимая, что он хочет увидеть, но уже тогда чувствуя смутную тревогу.
— Убирать что ли? — прервал санитар его размышления.
— Убирай! — махнул рукой Тимур.
