Что-то определённо произошло между отцом и сыном. Что — Егор Саныч не знал, но догадался об этом ещё тогда, когда Степа появился здесь в больнице неделю назад. Прочитал в упрямом выражении лица парня, в сердито блеснувших зелёными искорками глазах. Вот он, вечный конфликт отцов и детей: юные нигилисты и романтики против взрослых реалистов, придавленных опытом лет, как тяжёлой, неподъёмной плитой. Сколько раз это описывалось в классике, подавалось с той и с другой стороны, казалось бы, уже можно раз и навсегда уразуметь и сделать выводы, но нет… И каждый раз, когда молодость, не признающая авторитетов, пытающаяся пойти своим собственным путём, сталкивается со зрелостью, которая как в железные латы облачена в рассудительность и благоразумие, всё вспыхивает с новой силой. Семнадцатилетние циники и бунтари восстают против отцов, против их нескладной, неумело прожитой жизни, клятвенно обещая, что уж они-то проживут свою жизнь по-другому, и отцы молчаливо принимают клятвы своих детей, веря и не веря этим лживым и непрочным обещаниям.
— Стёпа, здравствуй, — голос Олега потеплел. Он шагнул к сыну, но тот не сделал никакого ответного движения, продолжал стоять, сверля отца злым взглядом.
— Здравствуй…те, — процедил Степан.
— Здравствуйте, — девушка рядом с ним тоже обернулась, внимательно посмотрела на Мельникова, потом на Стёпу. — Стёпа, я пойду, наверно. Потом закончим.
— Подожди, Гуля. Это не займёт много времени, — неожиданно зло проговорил Стёпа. — Вы к нам, Олег Станиславович, по делу?
Егор Саныч вздохнул. Он чувствовал, что эта напускная бравада, нарочитое хамское поведение — всего лишь защита мальчишки, реакция на какую-то обиду. Но эта защита больно ранила Олега, хотя, конечно, виду тот не показывал.
— Как ты тут? — проговорил Мельников. — Мама волнуется, ты бы почаще ей звонил.
— Как могу, так и звоню, — буркнул Степан. — У меня тут дел много.
— Степан, — Олег говорил всё так же ровно, но Ковальков уловил просящие нотки в его голосе. — Я тебя прошу, приходи домой сегодня. Я скажу маме, мы поужинаем вместе. Она очень волнуется.
— Я лучше сам к ней загляну завтра, в обед. Когда вас, Олег Станиславович, не будет.
Мельников едва заметно дёрнулся, будто эти слова ударили его наотмашь, отбросили назад, и Олег, который собирался подойти к сыну и уже сделал ещё один шаг, в нерешительности остановился, не зная, как быть дальше. Наверно, в первый раз за много лет Егор Саныч увидел ничем неприкрытую растерянность на лице Мельникова.
«Вот же молодёжь, — устало подумал Ковальков. — И чего ерепенятся, чего пытаются доказать?»
Он стоял чуть позади Олега, смотрел на сына Мельникова, неплохого в сущности парня, доброго, ответственного, не похожего и одновременно так похожего на Олега, и думал о другом мальчишке, который свалился на его голову неделю назад и который уже сейчас причинял ему столько хлопот, что Егор Саныч сто раз пожалел, что ввязался в ту авантюру с подменой документов. Если бы сейчас его спросили, зачем он это сделал, Ковальков только сердито пожал бы плечами, буркнул бы под нос что-то типа «бес попутал», уходя от прямого ответа. Потому что в двух словах всего не расскажешь, а долго объяснять Егор Саныч не любил.
Когда в разбитом и почти неузнаваемом лице лежащего без сознания на каталке мальчишки Егор опознал Кирилла Шорохова, едва сумев погасить рвущийся на волю вскрик, он подумал в первую очередь даже не об отце этого оболтуса, с которым его связывали крепкие товарищеские отношения, а о матери — доброй, тихой, неконфликтной женщине. Чем-то Люба Шорохова напоминала ему его Варю, наверно, своим мягким внутренним светом, какой есть далеко не у каждой женщины — тем ласковым, тёплым светом, в который можно укутаться, уткнуться, ощущая себя ребёнком, убаюканным нежными объятиями материнских рук. И, наверно, благодаря Любе, благодаря тем вечерам, что он проводил в доме Шороховых, где его старая, закосневшая душа отогревалась, а острое горе сглаживалось и притуплялось, благодаря всему этому он и жил — не существовал, покорно и безвольно плывя по течению дней и лет, а именно жил, оставаясь и чувствуя себя человеком.
И разве мог он, после всего этого, оставить их сына без помощи? В беде, перед лицом опасности, в двусмысленной ситуации, в которой тот оказался.
Егор Саныч опять незаметно вздохнул. У Кирилла Шорохова дар впутываться в разного рода истории, но эта превзошла всё, что можно было вообразить. Его нашли на заброшенном этаже рядом с тремя трупами, которые бы запросто навесили на парня — кто бы стал в этом разбираться, — и тогда исход один, увы, предсказуемый и страшный исход. И как бы тогда Егор смотрел в глаза Ивану, Любаше? Как? Да он и себе бы в глаза смотреть не смог…
— Степан, — голос Мельникова выдернул Ковалькова из его мыслей. — У меня сейчас мало времени, и вечером тоже есть дела, но я постараюсь освободиться пораньше, мы с мамой будем ждать тебя.
