— Марат Каримович, Паш, а об этом потом узнали? Вы рассказывали кому? — живо поинтересовалась Маруся. Павел слегка смутился — вспомнил, как час назад сидел со строгим видом, сурово хмурил брови, когда она рассказывала про свою авантюру с дверью на технический этаж. Нашёлся тут морализатор. Нравственный ориентир.
— Нет, конечно, — ответил за Павла Марат. — На нас Рощин тогда и так косился, а узнай он про Пашкину выходку, вышиб бы нас со станции в два счёта. И разбираться бы не стал.
— Значит, если я правильно вас понял, вы хотите провернуть сейчас этот фокус? — спросил Борис.
— А у нас есть другие варианты? — Павел снова стал серьёзным. Посмотрел на Руфимова. — Думаешь получится это с Васильевым? Поверит он?
— Поверит, — уверенно сказал Марат. — Рванёт турбину смотреть, как миленький. Или пошлёт кого-то.
— Да некого тут посылать, — вмешался Борис. — По нашим данным всех эвакуировали. Станция как вымерла. Здесь внизу, где мы сейчас, даже военных нет. Но наверху они есть, конечно.
— Военных посылать Васильев точно не будет, они всё равно ни черта не поймут. Нужен специалист. Так что если под рукой толкового специалиста не окажется, сам Васильев побежит проверять — это не шуточки. Я тогда чуть инфаркт не получил, пока пытался выяснить, что за ерунда с приборами творится.
— В любом случае, это наш единственный шанс выманить из щитовой Васильева, — резюмировал Павел. — А пока он, как ошпаренный, будет носиться по станции, нужно переводить АЭС на резервное питание. И параллельно Островский даст отмашку Лебедеву, чтобы резко ударить, пока там не ждут. И даже если Серёжа в этот момент вдруг психанет и попытается нас обесточить, хотя я сильно сомневаюсь, что он сумеет это сделать, будет уже поздно. Для него поздно.
— А если… если Васильев не выйдет из щитовой? — подала голос Маруся.
Только сейчас Павел заметил, что с ней творится что-то неладное. Обычно энергичная, порывистая Маруся сегодня вела себя тихо, то и дело впадала в странную задумчивость, а в серых глазах колыхалась растерянность и какая-то тоска — её словно что-то мучило. Хотя… все они сейчас как на иголках.
— Если не выйдет, значит будем думать дальше, — Павел отвёл глаза от потускневшего Марусиного лица. Посмотрел на Руфимова. Тот уже собрался, что-то быстро прокручивал в голове. — Марат, коды доступа к главному компьютеру? Ты помнишь?
— Как отче наш. Вряд ли Васильев успел их поменять, слишком хлопотно.
Они обменялись понимающими взглядами, склонились над телефонным аппаратом. Там, наверху в резервной щитовой, сидели Борис и Ника, ждали его указаний. Борис, конечно, дураком никогда не был, но в технических науках его друг всё же слабоват, а вот у дочери, у его дочери мозги, что надо…
— Ника, девочка, — Павел произнёс имя дочери и на мгновение замолчал. Представил её серьёзные серые глаза, тонкое бледное личико, зацелованное солнцем, непокорные рыжие кудряшки.
— Да, папа? — с готовностью отозвалась Ника.
— Я сейчас тебе буду говорить, что нужно делать. А ты слушай меня внимательно. Не торопись. Если что-то не понимаешь — переспроси. Готова? Прямо перед тобой большой монитор, в правом верхнем углу…
Павел заговорил, неотрывно глядя на пластиковый корпус телефона, по привычке сжимая бесполезную и ненужную трубку. Очертания комнаты, в которой он находился, исчезли. Теперь рядом с ним была Ника, серьёзная, с тонкой, едва заметной морщинкой на переносице. Он слышал её тихое дыхание, чувствовал солнечно-медовый запах волос, видел, как быстро порхают по клавиатуре маленькие пальчики, а на экране, на большом экране, бегут, сменяя друг друга, цифры…
Она справится, его маленькая взрослая девочка.
Она обязательно справится.
Пальцы Ники споро летали над клавиатурой. Она прикусывала нижнюю губу, смешно морщилась, сдувала с лица непослушную рыжую прядку, то и дело падающую на глаза. И всё время повторяла: «Да, папа, я поняла, ага».
А из динамика телефона, с той стороны провода, через разделяющие их этажи, раздавался спокойный и ровный голос Павла Григорьевича. Он словно вёл Нику, как ведут за руку ребёнка, помогая тому делать свои первые шаги, поддерживая, охраняя, подбадривая, и этот сдержанный, наполненный бесконечной любовью голос снимал скопившееся в Нике напряжение, прогонял то злое и холодное ожесточение, которым она была наполнена до краёв — наполнена с того самого момента, как выстрелила в Караева.
Сейчас напряжение отступало, уходило, как грязная талая вода, подгоняемое мягкими словами Павла Григорьевича.
— А теперь нажми на «Применить». Должно появиться всплывающее окошко. Появилось?
— Да, папа. Появилось. Что дальше, пап?..
Папа… короткое, домашнее слово. Папа… И рассыпалось серым прахом безумие, притаившееся в серых девичьих глазах. Распрямилась пружина. Заиграли румянцем бледные щёки. Папа…
— Ну, долго ещё? — Литвинов, до этого ходивший из угла в угол, припадая на раненую ногу, приблизился к столу, наклонился к Нике.
— Сейчас, дядя Боря, сейчас, — Ника торопливо вбивала какие-то цифры в подсвеченное поле на экране.
