— Да помолчи ты! Надоела ныть! — прикрикнула на неё Элиза и досадливо поморщилась.
Она подошла к стене в кабинете отца, раскуроченной, пробитой почти насквозь — сквозь гнутые стержни арматуры с оставшимися на них кусками цемента и бетонное крошево можно было различить слабый свет, идущий из смежной спальни, — и, не обращая внимания на грязь и на ошмётки заляпанных шелковых обоев, свисавших словно снятая лоскутами кожа, сунула руку в дыру, где некогда был сейф, и принялась сосредоточенно там шарить.
— Ты! — Кристина задохнулась от внезапно пришедшей на ум догадки. — Ты тоже! Ищешь папину коллекцию!
Элиза, даже не повернув головы на крик сестры, продолжила свои поиски. Потом, видимо, убедившись в их тщетности, вынула руку из дыры, подошла к Кристине, молча отобрала у той распашонку и также молча вытерла запачканные руки.
— А ты, можно подумать, не искала, — наконец сказала Элиза и усмехнулась.
Сестра, как обычно, попала в точку. Как только военные всё здесь разворотили и ушли, Кристина, забыв о захлёбывающейся в истерике шестимесячной дочке, бросилась обыскивать дом. Залезала туда, куда никто заглянуть не догадался, отвернула одну из ножек французского клавесина — но кроме старых, пожелтевших документов, что отец прятал там, больше ничего не нашла, — оставленным у дверей ломиком выломала внутренние стенки шкафов в надежде обнаружить там двойное дно, но увы, двойное дно оказалось только у старого комода, который сто лет назад отец велел перенести в комнату горничных. Дыру в стене, из которой извлекли стальной сейф, Кристина осмотрела куда как более тщательно, чем Элиза. Вооружившись фонариком, она обшарила всё, до чего смогла дотянуться, но всё зря — нигде не было даже камешка из знаменитой коллекции их с Элизой отца, Ивара Бельского.
— Я так и знала, — сестра сунула в руки оторопевшей Кристине мятую распашонку. — После тебя искать что-либо не имеет смысла. Уж если ты сунула везде свой длинный нос и ничего не нашла, то, значит, ничего и нет.
Кристина вспыхнула от возмущения. Длинный нос! На свой бы посмотрела для начала.
Строго говоря, носы у обеих сестёр были одинаковыми. Как и глаза, голубые и яркие, им разве чуть-чуть не хватало отцовской синевы; как и волосы, длинные, блестящие, того удивительного пепельно-жемчужного оттенка, которому завидуют все женщины в мире; как и губы, чувственные, полные, уже не детские, но и не перешагнувшие порог, за которым начинается вульгарность и пошлость. Сёстры были близнецами.
