Башня Сююмбике украшает ворота Казанского Кремля. Но что, там, в древнем городе, какие противоречия разрывают душу нашего современника - русского паренька, влюбившегося в красавицу-татарку? И где грань между Русью и Булгарией, между христианством и исламом, между своим и чужим? Может, этой грани вовсе нет, ибо Россия - это всё вместе?
Он прочен, мой азийский дом,
И беспокоиться не надо.
Еще приду. Цвети, ограда,
Будь полон, чистый водоем.
Анна Ахматова
Башня Сююмбике.
Отвратительная была зима: распушенной сахарной ватой падал мокрый снег, ботинки хлюпали и чмокали по растаявшим тротуарам, мелкие капли насквозь пробивали непромокаемую куртку. Брал зонтик, двойной, с массивной деревянной ручкой, но вода с него не скатывалась, а застревала, сползая в капюшон. На улицах - непроходимое грязное месиво, не подсыхающее из-за влажного воздуха. То ли ноябрь, то ли февраль - не разберешь. И темнеет непривычно рано: четыре пополудни, а уже небосклон из свинцово - серого превращается в светло-синий, затем в ярко-синий (это ближе к пяти), наконец в пять с минутами - в темно-синий. Зажигают фонари, неоновые рекламы, подсвечивают вывески маленькими лампочками. Вечером вспыхивает свет в кафе напротив, освещая деревянные столики и белые вазочки со свернутыми салфетками и студенток с миндальными пирожными. Это хорошо видно из узкого, похожего на замковую бойницу, окна кафедры, где я сидел за какой-нибудь книжкой в перерывах между лекциями. А возвращался вроде бы рано, последнее занятие заканчивалась в 17.35, но темнота - египетская! До остановки всего три метра, и пройти их на ощупь, не свалившись в лужу - чудеса эквилибристики. Одну ногу сюда, другую на асфальтовую кочку, папку с конспектами хоть в зубах зажимай - и бегом к троллейбусу. Новый корпус, как-никак, далековато построили, много неудобств, 23 минуты дорога, кинь-положь проездной....
Впрочем, зря жалуюсь - рад, что остался на кафедре, веду занятия, диссертацию кропаю, а то представляете, сколько терзаться в поисках работы?
И почему пошли такие зимы? Ноги промокли, как бы не простыть. Или в Казани они всегда теплые, лишь неделю сугробы и морозцы, просто я все не привыкну?! Наверное, из-за контраста...
Троллейбус останавливался на унылой рабочей окраине, рядом с белым угловым домом, оставалось обогнуть его по вытоптанной кратчайшей тропинке - и уже твоя "хрущеба", твой подъезд, твоя дверь. Варя, младшая сестрица, сидит в кресле, с высокой спинки которого свешивается ее длинная коса, вышивает бисером на деревянных пяльцах очередного угодника. Мы с ней ссорились почти каждый день, поэтому, возвращаясь, я притворялся, что ее совсем не замечаю. Прокручивал недоразумение, из-за которого Варька готова меня проглотить со всеми потрохами. Обида за это время успевала немного скукожиться, но я ее подогревал, оживляя в памяти всячески наши недоговорки и недоразумения. Сестра тогда подумывала о послушничестве в монастыре и готовила нечто постно-безвкусное. По вкусу ее "блюда" походили на японский соевый творог "тофу". Короче, ужин толстовца. Телеящик она не жаловала, поэтому я слушал в пол уха и смотрел в пол глаза новости, пока руки мыли посуду.
Когда за столом собиралась вся семья, Варька обожала подзуживать меня, зная, что я не могу возражать с набитым ртом, тогда как сама она ела мало, вечно постилась. Спросит вроде б невзначай - ну, Ника, согласился со мной? Мама: вы о том же? А мне остается разве что головой мотать - мол, дело личное, должно ведь у меня быть свое мнение?! Что я ей отвечу?! Не подумайте, будто я Варьку не люблю. Я радовался, когда мама мне сестру родила, любовался малышкой. В детстве мы были не разлей вода. Вместе играли во дворе, вместе ездили летом на дачу, а когда я пошел в первый класс, Варька с завистью меня провожала - ей предстояло расти еще.
Ребята смеялись - она увязывается за тобой как зверушка, вопит - Ника! Ника! И я оборачивался. Потом еще долго, на всех уроках этот укоряющий голосочек держался в моих ушах. Я боялся, что пока за ней не присматриваю, с Варькой может произойти что-нибудь плохое. Интуиция меня не подвела.
Совершенно неожиданно, к шестнадцати с половиной, Варька выросла в православную фанатичку и стала другой девчонкой. Словно ее заколдовали, как в сказке Андерсена, где милую принцессу злая мачеха одела в крапивное рубище и измазала лицо черной вонючей мазью - смесью болотной грязи с зелеными скорлупками грецких орехов. Смотрится она в зеркальную водную гладь и не узнает себя. Братья - лебеди проплывают мимо, не видят, что это она, их любимица... Я тоже не узнал сестру. И долго не мог смириться с этой Варькой! Главное, пожаловаться некому! Это же не секта, вот если бы Варя попала к "преподобному Муну" или к сайентологам, было б куда обратиться за помощью. А наша православная церковь - это же хорошо, даже прекрасно по общему мнению, возвращение к корням, к духовности, народным истокам...
Она меня терзала каждый день, изводила "наставлениями", провоцировала, а все из-за того, что я лишен особой благодати, исходящей от православия, единственной истинной и имеющей право на существование религии.
