Но тут она все исправила. Сара сказала: «Я люблю тебя. И более не захочу никого другого». И когда я посмотрел на нее, то уже не видел хрупкой леди, потому что знал: она больше не видит во мне крестьянина. Не было ни презрения, ни высокомерия. Она не спрашивала себя, достаточно ли я хорош для нее. Сара волновалась, достаточно ли она хороша для меня, а после этого нежность и ласка давались легко, и все, что испытал тогда я, ничуть не походило на прежние чувства.
Много времени спустя, когда мы снова смогли говорить, она сказала: «Я чувствую себя совсем другим человеком», а я ответил, что тоже. Мне казалось, я вышел из одного мира и вступил в другой. Когда посмотрел на нее еще раз, то подумал: с этой женщиной я смогу достичь всего, чего захочу. Вот тогда-то я и перестал думать о будущем без нее.
«Поехали со мной, – предложил я ей. – Поехали в Америку вместе». Но она в ответ упрямо покачала головой и сообщила: она должна подождать, пока не уладит дела так, чтобы и дети могли поехать с ней. У нее есть план, и ей нужно держаться этого плана, иначе все будет потеряно. Сара столько времени работала на этот план, что теперь не может от него отказаться. «Но больше всего я хотела бы уехать с тобой», – призналась она, плача. И тогда я снова любил ее, теперь уже не так нежно, и, когда она отвечала мне, передо мной возникали искусительные картины наших ночей, когда Сара станет моей женой.
Но то было давно. Прошел почти год, прежде чем я увидел ее снова, одиннадцать месяцев тоски по дому, несчастья и отчаяния для меня, а для Сары одиннадцать месяцев бесконечных махинаций, заговоров и интриг.
У греков есть подходящее слово для этого. Немезида. Мой учитель в школе говорил, что оно означает зло, невезение и несчастливую судьбу – все сразу, и я никогда не забывал этого, потому что, впервые столкнувшись с Хью Макгоуаном, именно это слово сразу же и пришло мне в голову.
Макгоуан был маленьким человеком с большими идеями. Я не хочу сказать, что он родился карликом, вовсе нет, но Макгоуан имел маленький, хищный мозг и кучу маленьких, корявых страстишек, требовавших удовлетворения. Только его честолюбие и жадность не знали размеров, а поскольку его наниматель постоянно их удовлетворял, они все время росли. Но я встал на его пути. В Ирландии наступило время пробуждения, рассвет, который принадлежал Чарльзу Стюарту Парнеллу, а у нас по-прежнему было более чем достаточно управляющих черных протестантов, вроде Хью Макгоуана. Плати землевладельцу лишь такую ренту, которую считаешь справедливой, сказал Парнелл, а если он возражает, не плати ничего. Мы предложили и услышали отказ. Так кто тогда виноват в том, что в долине начался бунт? Мы лишь требовали справедливости и взывали к разуму. В том, что Макгоуана чуть не линчевали, виноват он сам и его жадность. И я виню лишь Макгоуана в моем неправедном аресте и в приговоре, вынесенном шайкой присяжных-саксонцев.
Конечно, Эйлин сказала, что я дурак – навлек на нас столько бед. «У тебя лизгольд, – твердила она. – Тебе на твоей земле ничего не грозит до тысяча девятисотого года, тебе-то и всего что нужно платить – земельную ренту. Зачем ты лезешь в эти драки и губишь нас?» Да, были времена в тюрьме, когда я чувствовал себя хуже некуда и думал: наверно, она права. Только Эйлин не была права, теперь я это вижу. Дело не в том, что я чувствовал моральный долг стоять рядом со своей родней – О’Мэлли, которым грозила беда, хотя отчасти и в этом. Дело в том, что Парнелл повсюду обращался ко всем ирландцам: и к тем, кто был обеспечен, как я, и к тем, кто нищенствовал, как моя родня, которые целиком зависели от доброй воли землевладельца. «Встаньте и объединитесь!» – призывал Парнелл, и каким бы ирландцем был я, если бы оставался в стороне и пальцем бы не шевельнул, чтобы помочь родне, когда Макгоуан выколачивал из них все до последнего пенса, ломал их дома, оставлял бездомными и нищими.
Хью Макгоуан сказал, что парламент выпустил новый закон, который позволял нам идти в суд и заявлять протест, если нам не нравится наша арендная плата. Но обращаться в суд не имело ни малейшего смысла. Там заправляли саксонцы, это знал последний идиот, и саксонцы наверняка приняли бы сторону лорда де Салиса и его управляющего. И потом, когда ты в отчаянном положении, когда управляющий стоит у твоих дверей со стенобитной машиной, у тебя просто нет времени, чтобы искать их капризных адвокатов и обращаться в их капризные суды. Парнелл знал это. Именно поэтому он угрожал проверить закон на деле в судах; он знал, что этот закон – очередная саксонская уловка. Парнелл был великий человек даже в те дни, в начале восьмидесятых. Уходите с нашей земли, сказал он саксонцам, дайте нам возможность управлять самими собой, собственным парламентом в нашем собственном Дублине, потому что правосудия мы не дождемся под вашим тираническим правлением из Вестминстера.
