Время шло. Джим О’Мэлли купил устричный салун близ Бродвея, очень модный, и вложился в шикарный бордель, а О’Флаерти принялись на него наезжать, так что дел у меня хватало. Эти О’Флаерти всегда были бешеные – кто побывал в Голуэй-сити, тот знает. А в Нью-Йорке они совсем взбесились. Тут у всех свои группировки, и если ты оказывался среди тех, кто брал верх, то мог заработать хорошие деньги. Единственный раз, когда мы хоть как-то сотрудничали с О’Флаерти, – это когда немцы начали теснить нас всех, но мы жили в забавном мире: все дни недели готовы были перерезать глотки всем О’Флаерти, а по воскресеньям ходили с ними на мессу. Я вспоминал наши домашние распри между О’Мэлли и Джойсами, когда мы молотили друг друга до потери сознания, а на следующее утро мирно шли бок о бок в церковь. Я вообще часто вспоминал о доме – обычно когда ходил в церковь или когда лил дождь. В Нью-Йорке дожди шли не по-нашему, проливные. Здесь не бывало мягких ирландских туманов, и я ходил не по влажным зеленым полям, а по темным, грязным городским улицам. Я возненавидел этот город. Всегда его ненавидел, даже когда зарабатывал неплохие деньги, и день за днем все сильнее тосковал по дому и Саре.
Лорд де Салис написал: он очень рад, что Чарльз Мариотт так беспокоится о его имении, и если у него найдутся свободные двадцать тысяч долларов, то он вполне может вложить их в Кашельмару. Чарльз Мариотт ответил, что да, он вполне может вложить эти деньги в Кашельмару и непременно обсудит этот вопрос с Сарой, когда она с детьми весной приедет в Нью-Йорк.
Вы можете подумать, что со временем я стал меньше тосковать по Саре, но нет – я тосковал по ней все больше. Даже перестал рассказывать священнику о своих нехороших снах, потому что вскоре мне надоело потрясать его своими исповедями.
– Ты, женатый человек, сын мой, вожделеешь к замужней женщине, – произносил он приевшиеся слова, – а потому твои мысли вдвойне непристойны.
– Но вы дадите мне прощение, отец? – умолял я, ведь, по правде говоря, я в некотором роде вел опасную жизнь и один из моих страхов был страх умереть насильственной смертью, прежде чем я получу отпущение грехов.
Я всегда изо всех сил старался достичь благодати, но спустя какое-то время мои греховные мысли вывели священника из себя, и я перестал ходить на исповеди.
Я расстроился, потому что был человеком религиозным, как и любой другой благопристойный ирландец, и ожидал кару Господню в полной мере, но ничего не случилось, если не считать того, что Джим О’Мэлли повысил мне жалованье и предложил выбрать любую из шлюх его нового борделя.
– Спасибо, Джим, – поблагодарил я. – Ты щедрый человек, я это знаю.
Но ничего не изменилось: на какую бы женщину я ни посмотрел, через две секунды уже видел, что она Саре и в подметки не годится. К тому же я боялся болезней, которыми можно заразиться от продажных женщин. От того, что́ я видел в Нью-Йорке, и от того, что́ слышал о нем, волосы вставали дыбом. Я всегда считал воздержание глупостью, но в те дни вел такой же воздержанный образ жизни, как монах-бенедиктинец.
Это тоже не облегчало мою жизнь в Нью-Йорке.
Лорд де Салис написал, что не может согласиться на путешествие своих детей в Америку – это слишком далеко. Но если Сара решит поехать одна, он не будет этому препятствовать.
Я проснулся как-то утром в феврале, и вся жара прошла, стоял такой лютый холод, что я бы душу продал за то, чтобы посидеть у огонька. Лежал в кровати и думал об Ирландии и, наверное, никогда в жизни не чувствовал себя таким несчастным. Дошел до того, что даже мессу пропускал.
Теперь, думал я, Господь наверняка протянет руку с небес и покарает меня. Сначала я перестал ходить на исповеди и вот уже повернулся спиной к самому Святому причастию. Храни меня Господь, потому что наверняка со мной случится что-нибудь ужасное.
Но ничего не случилось. На той неделе я выиграл двести долларов в фаро, а Чарльз Мариотт сказал, что Сара решила приехать в Нью-Йорк в апреле без детей.
После этого я перестал ходить на мессу. Хотел делать вид, что страшусь греха прелюбодейства, но не мог, а если я не мог лгать себе, то и Господу лгать не смогу. Единственное, что меня волновало, – это Сара, и плевать я хотел, что мы оба несвободны, потому что наша связь станет чем-то большим, чем любой брак, а Сара обещала значить для меня больше, чем лучшая жена в мире для любящего мужа.
Мы не могли ждать. Она поехала домой к брату, и я вместе с ней. И как только набралась смелости, Сара сказала ему, что хочет прогуляться со мной по Пятой авеню. Чарльз ее отпустил, хотя и злился ужасно, но ни ее, ни меня это не волновало.
