– Она не будет такой, если ты перестанешь внушать ей, что она пуп земли, – сказал я. – Тогда Джейн не будет так расстраиваться, если кто-то выскажет мнение, отличное от ее.
– Нед, послушай-ка, – ответила мама, обижаясь точно так же, как Джейн. – Не думаю, что тебе позволительно делать мне замечания.
Я извинился. В те дни я почти не противоречил матери, но теперь это не имело значения, потому что к нам ехала Керри.
Я рассказал про нее моим друзьям.
– Весной ко мне приезжает друг из Америки, – как бы невзначай сообщил я, когда мы сидели вокруг костра на прохладном осеннем воздухе. – Она ирландка. Ее зовут Керри Галахер.
– Девчонка?
Мое сообщение не вызвало у них энтузиазма.
– Я не думаю о ней как о девчонке, – строго ответил я. – Она настоящий человек.
Они по-прежнему оставались мрачными, и больше я им про нее не говорил.
Моя мать тем временем предпринимала невероятные усилия, чтобы произвести хорошее впечатление на гостей. Гостиную перекрасили в светло-зеленый цвет, холл – в белый (мне это совсем не понравилось – уж слишком строго), а во всем западном крыле, которое отводилось гостям, поменяли мебель.
– Мама, как ты могла выбрать такую мебель?! – в ужасе воскликнул я, когда увидел темные тяжелые комоды и буфеты. Они все казались выбросившимися на берег китами. Прежде я никогда особо не думал о мебели, но теперь обнаружил, что массивная, мрачная мебель вызывает у меня протест.
– Это не совсем мой стиль, – призналась мама, чей элегантный будуар был обставлен в стиле регентства. – Но Максвелл решил, что это модно и современно.
Я открыл было рот, но поспешил его закрыть, не сказав ни слова. Бесполезно сетовать по поводу Драммонда, который тратит деньги, чтобы обставить мой дом. Она только ответит, что дала ему разрешение, а мне еще рано критиковать. Когда мне исполнится двадцать один год, будет уже не рано. Но не сейчас.
Обновлениям не было конца. Из Дублина привезли повара, чтобы Галахеру подавали лучшие блюда, а моя мать ездила в Голуэй договориться с торговцами о поставке свежих продуктов на протяжении всего мая. Я считал, что ей не подобает так торговаться, но у нас не было экономки, а Драммонд хотел, чтобы торговцы сами приехали в Кашельмару. Он желал задавать приемы, чтобы Финес Галахер думал, будто мы живем великосветской жизнью, но, хотя моя мать покорно написала письма местным джентри, они все нашли предлоги, чтобы не приходить.
Я переживал оттого, что ее унижают подобным образом, и знал, что она тоже переживает. Мать помалкивала. Драммонд сердито сыпал проклятиями, она же покорно принимала случившееся.
Один раз я видел мать расстроенной на Рождество, когда она увидела плачущую Элеонору из-за того, что девочки Ноксов устраивают праздник в Клонбуре, а ее не пригласили.
– А мне бы так хотелось! – сквозь слезы сказала Элеонора матери.
– Мы устроим для вас здесь специальный праздник, – попыталась утешить ее мать, но я, перед тем как отвернуться, увидел горькое выражение на лице сестры.
Наконец наступила весна. Я начал вычеркивать дни в моем календаре. Во время занятий мистер Уотсон без перерыва бубнил что-то про Реформацию, а в часовне мистер Маккардл корил меня за то, что я захотел отложить конфирмацию, назначенную на Пасху.
Зацвели нарциссы. Ожил сад моего отца. Как-то раз Драммонд заявил, что нужно распахать землю и посеять овощи, но я так категорически стал возражать, что он предпочел закрыть эту тему.
– Нед, я не знал, что ты так любишь этот сад, – поспешил сказать он; я ничего не ответил.
Сад был отцовским наследством, единственным звеном, связывавшим меня с драгоценными давними временами, и когда я заходил сюда, то вспоминал собственное обещание искупить вину перед ним и воображал, что сад – не только звено, связующее меня с прошлым, но и мост в более счастливое будущее.
Наступил май. Мне было пятнадцать с половиной, Керри – на девять месяцев меньше, и мы не видели друг друга два года.
– А что, если она стала другой? – обеспокоенно спросил я у Нэнни. – Что, если Керри перестанет мне нравиться?
– Настоящий друг никогда не меняется, – утешила Нэнни.
Я попытался вспомнить, как выглядит Керри. Она всегда была пухленькой, и пуговицы на ее платье, казалось, вот-вот оторвутся. У нее были рыжевато-золотистые волосы и подбородок с ямочкой. Она теперь, конечно, должна выглядеть старше. И я выглядел старше. Я уныло разглядывал себя в зеркале и заметил, что волосы, которые прежде были светлыми, приобрели цвет грязи, а лицо превратилось в поле боя по меньшей мере трех разных видов прыщей.
– У меня ужасный вид! – в отчаянии воскликнул я, придя к Нэнни. Я не мог понять, почему не замечал этого прежде.
– Ну-ну, – утешила Нэнни. – Стриги волосы и мой хорошенько лицо каждый вечер, и вскоре будешь таким же красавцем, каким был твой папа.
Я решил, что ее оптимизм граничит со снисходительностью, но стал мыть лицо и попросил ее постричь меня.
