Что-то коснулось его ноги, и Саймон потянулся, подумав, что Гутвульф ищет руку, которую мог бы сжать. Однако его пальцы коснулись чего-то, покрытого мехом и теплого, он удивленно вскрикнул и отполз в сторону, испугавшись, что это крыса или кто-то еще более опасный. Он довольно долго и напряженно ждал, но непонятное существо больше к нему не подошло. Наконец мысль о том, что он должен заботиться о Гутвульфе, заставила его вернуться к графу. На ощупь Саймон снова нашел мохнатого зверька, тот слегка отодвинулся, но не стал уходить далеко. Это была кошка.
Саймон тихо рассмеялся, потом протянул руку и погладил ее. Она выгнула спину под его рукой, но не подошла ближе. Кошка устроилась рядом с Гутвульфом, и сразу же движения слепого стали менее тревожными, а дыхание заметно выровнялось. Казалось, присутствие кошки его успокоило. Да и сам Саймон почувствовал себя не таким одиноким и решил вести себя осторожно, чтобы не напугать маленького зверька. Он взял оставшийся кусок хлеба и предложил немного кошке – та осторожно его понюхала, но есть не стала. Саймон съел несколько маленьких кусочков, а потом попытался найти удобное положение для сна.
Саймон проснулся от мысли: что-то произошло. В темноте было невозможно увидеть какие-то изменения, но у него возникло уверенное ощущение, что ситуация стала другой, и он внезапно оказался в незнакомом месте, не имея ни малейшего представления о том, как туда попал. Однако тряпки по-прежнему валялись на полу, дыхание Гутвульфа пусть и стало ровнее, но оставалось тяжелым и хриплым. Саймон подполз к графу, осторожно отодвинул в сторону теплую, мурчавшую кошку и с облегчением обнаружил, что конечности графа перестали быть такими же напряженными, как прежде. Возможно, он приходил в себя после лихорадки. Быть может, кошка и раньше была его спутником, и ее присутствие вернуло ему немного разума. Так или иначе, но Гутвульф перестал бредить. И Саймон позволил кошке вновь забраться к нему на плечо, думая о том, как это странно – не слышать голоса графа.
Когда лихорадка только начиналась, граф короткие промежутки времени оставался в сознании, хотя голоса продолжали его преследовать, как и долгое одиночество, и Саймону было трудно отличать правду от наводившего на графа ужас сна. Он говорил о том, как ползал в темноте, отчаянно пытаясь отыскать Сияющий Коготь – хотя, как ни странно, не думал о нем как о мече – для него он являлся сущностью, которая его призывала. Саймон вспомнил, какую тревогу у него вызывал своей живой силой Шип, и подумал, что немного понимает то, что говорил граф.
Ему было трудно что-то понять из слов полубезумного слепца, но, когда Гутвульф говорил, Саймон представлял, как граф идет по коридорам и его зовет голос, на который он не мог не обращать внимания. Казалось, Гутвульф ушел далеко за границу обычного восприятия мира, слышал и чувствовал множество ужасных вещей. В конце он уже полз, а в тех случаях, когда туннель становился слишком узким, копал руками, пробиваясь сквозь последние слои земли, отделявшие его от предмета, что так настойчиво притягивал его к себе.
Гутвульф забрал свою находку и каким-то образом отыскал обратный путь в свое гнездо, однако даже радость обладания вещью, которую он так искал, оказалась недостаточной, чтобы он оставался в своем убежище. По какой-то причине он выбирался из него, быть может, чтобы воровать еду в кузнице – откуда еще могли взяться хлеб и вода? – но нельзя исключать, что на то имелась какая-то другая, более сложная причина.
Эта мысль показалась Саймону пугающе соблазнительной. Если Сияющий Коготь влекло к предстоящему великому конфликту, тогда, возможно, он знал, что Гутвульф никогда снова не пойдет добровольно к свету. Шип выбрал Саймона и его друзей, чтобы они забрали его из пещеры в Урмшейме и отдали Камарису, так и Сияющий Коготь мог решить, что Саймон должен отнести его в Башню Зеленого Ангела, чтобы сразиться с Королем Бурь.
И тут у него возникло другое смутное воспоминание.
