Громкий хрип слышался за спиной рыцаря; Аженор обернулся и сразу понял, почему стражники не слишком рвались отрезать ему путь к отступлению. За ним бежал пес, который не хотел покидать единственного оставшегося у него друга. В это время Мотриль, испуганный криками, поспешил к Аиссе. Он застал бледную девушку у окна; Мотриль хотел ее расспросить, но первые его вопросы она встретила угрюмым молчанием. Наконец мавр понял, что случилось.
— Здесь кто-то был? Отвечайте, Аисса…
— Да, — сказала девушка. — Голова брата короля. Мотриль посмотрел на Аиссу более внимательно. На ее белом платье отпечаталась окровавленная ладонь.
— У тебя был француз! — вскричал взбешенный Мотриль. Аисса смерила его гордым взглядом и на сей раз не удостоила ответом.
Утром после того жуткого дня, когда первые лучи Солнца озарили вершины Сьерры-де-Арасена, Мотриль, закутанный в свободный белый плащ, прощался с королем доном Педро у подножия парадной лестницы алькасара.
— Я ручаюсь за моего слугу, — сказал мавр, — именно такой человек, государь, может отомстить за вас, у него твердая и быстрая рука. Впрочем, я прослежу за ним. Пока же прикажите разыскать этого француза, сообщника великого магистра, и, если схватите его, будьте безжалостны.
— Хорошо, — сказал дон Педро, — поезжай и возвращайся быстрее.
— Сеньор, для большей скорости моя дочь поедет верхом, а не в носилках, — ответил мавр.
— Почему ты не оставляешь ее в Севилье? — спросил король. — Разве у нее нет здесь дома, прислуги и дуэний?
— Сеньор, я не могу ее оставить. Необходимо, чтобы она повсюду была со мной. Это мое сокровище, и я берегу его.
— Ага, мавр, ты помнишь историю графа Хулиана и прекрасной Флоринды.
— Я не должен ее забывать, — ответил Мотриль, — потому что именно благодаря ей мавры проникли в Испанию, и я, следовательно, обязан ей честью быть министром вашего величества.
— Но ты не говорил мне, что у тебя такая красавица-дочь, — заметил дон Педро.
— Это верно, дочь у меня очень красивая.
— Такая прекрасная, что ты молишься на нее, стоя перед ней на коленях, да?
Мавр притворился, будто его совсем смутили слова короля.
— На коленях?! — воскликнул мавр. — Кто сказал это вашему величеству…
— Никто, я сам видел, — ответил король. — Но она тебе не дочь.
— О, сеньор, надеюсь, вы не думаете, что она моя жена или любовница!
— Так кто же она?
— В свое время король об этом узнает. А пока я отправляюсь исполнять повеления вашего величества.
И, простившись с доном Педро, мавр ушел.
Девушка, закутанная в длинную белую накидку, которая позволяла видеть лишь ее большие черные глаза и изогнутые брови, действительно, входила в свиту мавра, но последний лгал, когда говорил, будто она должна сопровождать его в поездке. В двух льё от Севильи, он свернул с дороги и спрятал Аиссу в надежном месте, во дворце богатой мавританки, которой доверял.
А сам, помчался галопом и, не останавливаясь на отдых, сократил себе путь.
Вскоре он пересек Гуадалете в том месте, где погиб король дон Родриго после знаменитой битвы, что продолжалась неделю, и между Тарифой и Кадисом увидел возвышающийся на равнине замок Медина-Сидония, окутанный печалью, которая всегда царит над обителями узников.
В этом замке уже давно жила в обществе единственной служанки белокурая и бледная молодая женщина. Словно опаснейшего преступника, ее окружала многочисленная стража; безжалостные глаза беспрерывно следили за ней и тогда, когда она, бессильно опустив руки и склонив голову, медленно прогуливалась в садах, опаленных солнцем, и тогда, когда, лежа у окна, забранного железными решетками, она грустно всматривалась вдаль, вздыхая по свободе и следя за бесконечными, вечно живыми волнами необъятного океана.
Это была Бланка Бурбонская, жена дона Педро, которую он оставил после первой брачной ночи. Она медленно чахла в слезах и сожалениях о том, что в жертву бесплодному призраку тщеславия принесла то сладкое будущее, которое однажды забрезжило перед ней в голубых глазах дона Фадрике.
Когда бедная женщина видела, как по равнине возвращаются девушки, неся корзины с виноградом херес или марбелла, когда слышала, как они поют о своих милых, которые шли к ним навстречу, сердце ее переполняла тоска, а из глаз катились слезы. И она, размышляя о том, что могла бы родиться вдали от трона и быть свободной, как одна их этих юных смуглых сборщиц винограда, вызывала в памяти дорогой для нее образ и тихо шептала имя, что произносила очень часто.
