С высоты городских стен авиньонцы — даже самые храбрые не смели выходить за ворота — по-прежнему наблюдали, как их подчистую грабят и разоряют.
Кардиналы стонали.
Тогда папа предложил наемникам сто тысяч экю.
— Принесите деньги, а там видно будет, — был ответ Дюгеклена.
Папа собрал совет и с глубокой скорбью на лице объявил:
— Дети мои, надо пойти на жертву.
— Да, — единодушно поддержали его кардиналы, — к тому же, как глаголет Иезекииль, враг пришел на землю нашу, пожег и залил кровью города наши, надругался над женами и дочерьми нашими.
— Так принесем же нашу жертву, — призвал Урбан V.
И казначей уже был готов получить приказ отправиться за деньгами.
— Они требуют сто тысяч экю, — сказал папа.
— Надо отдать им деньги, — заявили кардиналы.
— Увы, надо! — согласился его святейшество и, воздев глаза к небу, глубоко вздохнул.
— Анджело, — продолжал папа, — вы отправитесь возвестить, что я накладываю на город подать в сто тысяч экю. Сперва не говорите, золотом или серебром, это прояснится позднее, скажите только, что я накладываю подать в сто тысяч экю на несчастный народ.
Накладывать на кого-либо подать, наверное, было не очень в духе французов, но, кажется, было вполне по-римски, так как папский казначей ни словом не возразил.
— Если люди будут жаловаться, продолжал папа, — вы скажите обо всем, чему сами были свидетелем, и о том, что ни мои молитвы, ни молитвы кардиналов не смогли спасти возлюбленный мой народ от сей крайней меры, столь горестной сердцу моему. Кардиналы и казначей с восхищением взирали на папу.
— В самом деле, — сказал папа, — бедные эти люди будут даже рады выкупить за такую низкую цену свои дома и свое добро. Но воистину, — прибавил он со слезами на глазах, — для государя нет ничего печальнее, чем просто так отдавать деньги подданных…
— …которые принесли бы великую пользу его святейшеству в любом другом случае, — закончил, поклонившись, казначей.
— В конце концов, так угодно Господу! — воскликнул папа.
Подать была объявлена при сильном ропоте недовольства, если люди узнавали, что вносить надо серебряные экю, и упорном сопротивлении, если им говорили, что требуются экю золотые.
Тогда его святейшество прибегнул к помощи своих гвардейцев, а поскольку теперь они имели дело не с нехристями, но с добрыми христианами, гвардейцы, отложив вязальные спицы, так воинственно схватились за пики, что авиньонцы мгновенно покорились.
На рассвете легат, но уже не с мулом, а с десятью богато убранными лошадьми направился в лагерь нехристей.
Завидев его, солдаты громко закричали от радости, что, однако, раздосадовало легата сильнее, чем их прежние проклятия.
Но, вопреки ожиданиям, он застал Бертрана недовольным столь ощутимым и звонким доказательством покорности папского престола и с удивлением увидел, что тот сильно раздражен и вертит в руках недавно полученный пергамент.
— О, — воскликнул коннетабль, покачав головой, — хороши же денежки, что вы мне везете, господин легат!
— А разве плохи? — спросил посланец, полагавший, что деньги есть деньги, а значит, всегда хороши.
— Хороши, — продолжал Дюгеклен, — но кое-что меня смущает. Откуда они, эти деньги?
— От его святейшества, раз он вам их прислал.
— Прекрасно! Но кто их дал?
— Как кто?! Его святейшество, я полагаю.
— Простите меня, господин легат, возразил Дюгеклен, — но человек церкви не должен лгать.
— Однако, — пробормотал легат, — я могу подтвердить.
— Прочтите вот это.
И Дюгеклен протянул легату пергамент, который без конца скручивал и раскручивал в руках. Легат взял пергамент и прочел:
— Что вы на это скажете? — спросил разгневанный Бертран, когда легат закончил чтение.
— Увы, — вздохнул легат, — должно быть, его святейшество предали.
— Значит, верно, что мне тут пишут о его тайных богатствах?
— Люди так считают.
