Поэтому Мюзарон, умеющий как ему было угодно влиять на настроение хозяина — это всегда легкая задача для тех, кто нас любит и знает наши тайны, — чтобы обратить на себя внимание, выбрал тему, которая, как он полагал, неминуемо отвлечет Аженора от его грустных мыслей.
— Знаете ли вы, сеньор Аженор, — спросил он, — что все эти празднества лишь прелюдия к войне и что за нынешней коронацией последует большой поход на дона Педро; это значит, что надо еще вернуть страну тому, кому дали корону.
— Ну что ж, пусть! — ответил Аженор. — И мы отправимся в этот поход.
— Идти придется далеко, мессир.
— Ладно, пойдем далеко.
— А известно ли вам, что именно там, — Мюзарон показал куда-то вдаль, — мессир Бертран намерен сгноить все отряды наемников?
— Отлично! Заодно там сгниют и наши кости, Мюзарон.
— Конечно, это для меня высочайшая честь, ваша милость, но…
— Что, «но»?
— Но вполне резонно говорят, что господин есть господин, а слуга есть слуга, то есть жалкое орудие.
— Почему же это, Мюзарон? — спросил Аженор, наконец-то с удивлением заметив, что его оруженосец говорит каким-то жалобным тоном.
— Потому что мы с вами совсем разные люди: вы благородный рыцарь и, мне кажется, лишь ради чести служите вашим господам, а я…
— Ну и что ты?..
— А я, во-первых, тоже служу вам ради чести, во-вторых, ради удовольствия находится в вашем обществе и, наконец, ради жалованья.
— Но я тоже получаю жалованье, — не без горечи возразил Аженор. — Разве ты не видел, что мессир Бертран вчера принес мне сто золотых экю от короля, нового короля?
— Видел, мессир.
— Хорошо, а разве из сотни золотых, — смеясь, спросил молодой человек, — ты не получил свою долю?
— Получил, конечно, и не долю, а всю сотню.
— Тогда ты должен прекрасно понимать, что я тоже на жалованье, раз ты его за меня получил.
— Да, но я позволю себе заметить, что платят вам не по заслугам. Сто экю золотом! Я вам назову десятки офицеров, которые получили по пятьсот, а сверх того король даровал им титулы баронов, баннере и сенешалей королевского дома.
— Ты намекаешь, что король забыл обо мне, так ведь?
— Совершенно забыл.
— Тем лучше, Мюзарон, тем лучше. Мне по душе, когда короли забывают обо мне; тогда они хотя бы не делают мне зла.
— Полноте! — воскликнул Мюзарон. — Неужели вы хотите меня убедить, будто вы рады скучать здесь, в саду, пока другие звенят на пиру золотыми кубками, обмениваясь с дамами нежными улыбками?
— Но это правда, метр Мюзарон, — ответил Аженор. — И когда я говорю вам об этом, прошу мне верить. Под этими миртами, наедине со своими мыслями, мне веселее, чем ста рыцарям, что в королевском дворце упиваются хересом.
— Быть этого не может.
— Однако это так.
Мюзарон с сожалением покачал головой:
— Я прислуживал бы вашей милости за столом, а ведь так лестно иметь право сказать, когда мы вернемся в родные края: «Я служил моему господину на пиру в день коронации графа Энрике де Трастамаре».
Аженор кивнул в ответ, печально улыбнувшись.
— Вы оруженосец бедного наемника, метр Мюзарон, — сказал он, — и будьте довольны тем, что еще живы, что вы не умерли с голоду, хотя это вполне могло бы с нами случиться, как бывало со многими. Кстати, эти сто золотых экю…
— Не сомневайтесь, они у меня, — ответил Мюзарон, — но если я их потрачу, то денег у меня не будет, и на что мы станем жить? И чем будем расплачиваться с аптекарями и лекарями, когда ваше благородное усердие на службе у дона Энрике изранит нас душевно и телесно?
— Ты славный слуга, Мюзарон, — рассмеялся в ответ Аженор, — и я дорожу твоим здоровьем. Ступай спать, Мюзарон, уже поздно, и оставь меня развлекаться на мой манер, наедине с моими мыслями. Иди, завтра ты будешь более годен для тяжелой бранной службы.
Мюзарон подчинился. Он удалился, лукаво улыбаясь, ибо полагал, что пробудил в сердце своего господина немного честолюбия, и надеялся, что оно даст свои плоды.
Тем не менее этого не произошло. Аженор, полностью отдавшись мыслям о своей любви, даже не думал о герцогствах и богатстве; он страдал от мучительной тоски, которая вынуждает нас сожалеть о любой стране, где мы были счастливы, словно о второй родине.
Вот почему Аженор так горестно вспоминал о садах алькасара и Бордо.
И, однако, подобно тому, как в небе остается след света, хотя солнце уже зашло, слова Мюзарона оставили след в душе Аженора.
«Разве смогу я стать богатым сеньором, грозным капитаном?! Нет, ничего этого не предвещает моя судьба. У меня есть лишь страсть, силы, упорство, чтобы завоевать Аиссу — единственное мое счастье. Мне безразлично, что меня обходят при раздаче королевских милостей: все короли неблагодарны; мне безразлично, что коннетабль не пригласил меня на пир и не отличил среди других командиров: люди забывчивы и несправедливы. К тому же, как бы там ни было, если мне наскучит их забывчивость и несправедливость, я от них уйду».
— Тише! — послышался чей-то голос рядом с Аженором, который, вздрогнув, в испуге отпрянул назад. — Спокойно, молодой человек! Мы пришли за вами.
