— Эй вы, ничего не бойтесь! Намерения у меня самые дружеские, и я очень рад сообщить вам об этом, храбрецы вы мои. Ваши ножи, будь все по-другому, в случае нападения не повредили бы моей кольчуги и моего щита, а вас не защитили бы от моего копья и моего меча. Теперь, когда вам это известно, скажите, господа хорошие, куда путь держите?
Один из мужчин нахмурился и открыл рот, собираясь сказать какую-нибудь грубость, но другой тут же его остановил и, наоборот, вежливо спросил:
— Вы хотите следовать за нами, сеньор, чтобы мы показывали вам дорогу?
— Разумеется, если не считать желания иметь честь оказаться в вашем обществе, — подтвердил Аженор.
Мюзарон состроил одну из своих самых приветливых гримас.
— Хорошо, сеньор, мы идем в Сорию, — ответил вежливый цыган.
— Благодарю вас, нам просто повезло, ведь мы тоже едем в Сорию.
— К несчастью, господа, вы двигаетесь гораздо быстрее нас, бедных пешеходов.
— Я слышал, что люди вашего племени могут потягаться в быстроте с самыми резвыми конями.
— Возможно, — сказал цыган, — но не тогда, когда с ними две старые женщины.
Аженор переглянулся с Мюзароном, который в ответ ухмыльнулся.
— Это верно, для дороги вы экипированы плохо, — согласился Аженор. — И как только ваши женщины могут терпеть такие неудобства?
— Наши матери давно привыкли к ним, сеньор. Мы, цыгане, рождаемся для страданий.
— Да, несчастные женщины ваши матери, — сказал Аженор.
Несколько минут рыцарь боялся, что прекрасная цыганка поедет другой дорогой; но он сразу же подумал, что именно она и есть та сидевшая верхом на осле женщина, которая спешилась, едва его заметив. Осел был жалким, однако благодаря ему отдыхали эти нежные и натертые мазями ножки, которые Аженор рассматривал ночью.
Он приблизился к женщинам; они пошли быстрее.
— Пусть одна из вас едет на осле, — предложил он, — а другая сядет ко мне на лошадь.
— Осел тащит наши пожитки, — ответил цыган, — ему и так тяжело. Что же касается вашего коня, то господин рыцарь, вероятно, шутить изволит. Ведь для бедной старой цыганки это слишком породистый и нарядный конь.
Аженор пристально всматривался в обеих женщин, и на резвых ножках одной он заметил замшевые полусапожки, что видел ночью.
«Это она!» — прошептал он, уверенный, что на этот раз не ошибся.
— Послушайте, матушка в синей накидке, примите мое приглашение и садитесь ко мне на лошадь. А если вашему ослу тяжело — не беда: ваша спутница сядет к моему оруженосцу.
— Благодарю вас, сеньор, — ответила цыганка благозвучным голосом, который развеял последние сомнения, что еще могли оставаться в душе рыцаря.
— Просто чудо какое-то! — рассмеялся Аженор; его смех заставил вздрогнуть обеих женщин, а мужчин взяться за ножи. — Для старухи поистине ангельский голосок…
— Сеньор! — угрожающе воскликнул цыган, который до сих пор молчал.
— Ладно, не будем ссориться, — спокойно продолжал Аженор. — Если по голосу я угадываю, что ваша спутница молода, и, хотя на ней плотная накидка, вижу, что она красива, то из-за этого не стоит хвататься за ножи.
Оба мужчины подались вперед, словно хотели прикрыть собой свою спутницу.
— Стойте! — властно крикнула молодая женщина.
Мужчины остановились.
— Вы правы, сеньор, — сказала она. — Я молода и, как знать, может быть, даже красива. Но я спрашиваю вас, какое вам до этого дело и почему вы не даете мне идти туда, куда я хочу, лишь потому, что я выгляжу не старухой?
Аженор замер, услышав звуки этого голоса, выдававшего благородную, привыкшую повелевать женщину. Значит, воспитание и характер незнакомки были в гармонии с ее красотой.
— Сеньора, я не хочу вам мешать, ведь я рыцарь, — пробормотал молодой человек.
— Это прекрасно, что вы рыцарь, но я не сеньора, а бедная цыганка, пусть не такая уродливая, как другие женщины моего племени.
Аженор недоверчиво пожал плечами.
— Вы видели когда-нибудь, чтобы жены сеньоров ходили пешком? — спросила незнакомка.
— О, ваш довод неубедителен, — возразил он, — ведь всего минуту назад вы ехали на осле.
— Согласна, — ответила молодая женщина, — но все-таки вы должны признать, что одета я не как знатная дама.
— Знатные дамы иногда переодеваются, мадам, если им необходимо, чтобы их принимали за простолюдинок.
— Неужели вы думаете, что знатная дама, привыкшая к шелкам и бархату, согласится носить такую обувь? — спросила цыганка.
И выставила вперед ногу в замшевом полусапожке.
— Обувь вечером снимают, а нежная ножка, утомленная дневной ходьбой, отдыхает, когда ее натирают мазями.
Если бы путешественница подняла капюшон, то Аженор увидел бы, как кровь прилила к ее щекам, а глаза сверкнули гневом.
— Что еще за мази? — тихо спросила она, с беспокойством повернувшись к своей спутнице; в этот момент Мюзарон, не упустивший ни одного слова из этого разговора, плутовато улыбнулся.
Аженор решил больше не смущать незнакомку.
— Мадам, от вас исходит такой тонкий аромат, — сказал он. — Я хотел сказать лишь это, и ничего больше.
— Благодарю за комплимент, господин рыцарь. Если вы хотели сказать мне только это и ничего больше, то вам, наверное, этого вполне достаточно.
