Молеона захватили чувства умиления, радости, восторга. Он бросился к Мюзарону и, выхватив у него из рук письмо, пылко прижал его к губам.
— Подойди ко мне, — сказал он Жильдазу, — дай мне обнять тебя, ведь ты, наверное, касался одежд той, кто стала моим ангелом-хранителем.
И он порывисто обнял Жильдаза.
Хафиз стоял как вкопанный, не упуская ни одной подробности этой сцены.
— Передай донье Марии!.. — воскликнул Молеон.
— Тише, сеньор! — перебил его Жильдаз. — Не произносите ее имя так громко.
— Ты прав, — понизив голос, сказал Аженор, — передай донье Марии, что через две недели…
— Нет, сеньор, меня не касаются тайны моей госпожи, — возразил он. — Я курьер, а не доверенное лицо.
— Ты образец верности, благородной преданности, Жильдаз, и, как бы я ни был беден, ты получишь от меня горсть флоринов.
— Нет, сеньор, мне ничего не надо… моя госпожа платит мне очень хорошо.
— Тогда я дам их твоему пажу, твоему верному мавру…
Глаза Хафиза расширились, и, предвкушая золото, он весь затрясся.
— Я запрещаю тебе брать что-либо, Хафиз, — приказал Жильдаз.
От проницательного Мюзарона не ускользнуло, что Хафиз еле сдерживает ярость.
— Известно, что мавры очень жадные, — сказал Мюзарон Аженору, — а этот жаднее мавра и еврея, вместе взятых, поэтому он и бросил на своего приятеля Жильдаза такой алчный взгляд.
— Полноте, все мавры уродливы, Мюзарон, и только черт может что-либо разобрать в их гримасах, — со смехом возразил Жильдаз и вернул Хафизу кинжал, который тот судорожно схватил.
По знаку своего господина Мюзарон приготовился писать ответ донье Марии.
Но тут во дворе появился писец графа де Лаваля.
Его остановили, Мюзарон позаимствовал у писца пергамент, перо и написал следующее послание:
