— А я пошлю вдогонку стрелу из арбалета, которая доставит его в ад быстрее, чем ангел тьмы, — закончил Мюзарон.
— Пусть мне поставят походную кровать перед палаткой, — приказал коннетабль. — Я вместе с другими хочу охранять пленника, чтобы лично представить его дону Энрике.
Приказ коннетабля был исполнен: его походная кровать, из досок и сухого вереска, была поставлена у самого входа в палатку.
— Кстати, он ведь почти басурман и может покончить с собой, — заметил Бертран. — Оружие у него отобрали?
— Мы не посмели, сеньор, он ведь особа неприкосновенная и был провозглашен королем перед алтарем Господним.
— Это справедливо. Кстати, до первых приказов дона Энрике мы обязаны относиться к нему со всем почтением и благорасположением.
— Вы убедились, ваша милость, — спросил Аженор, — как нагло лгал тот испанец, когда уверял вас, что дона Педро нет в Монтеле.
— Поэтому мы повесим этого испанца, а заодно и весь гарнизон, — спокойно заметил Виллан Заика. — Солгав, он освободил нашего коннетабля от данного им слова.
— Ваша милость, солдаты ни в чем не виноваты, когда исполняют приказы командира, — живо возразил Аженор. — Кстати, если они сдадутся в плен, то вы совершите убийство, а если не сдадутся, то нам их не взять.
— Мы их уморим голодом, — заметил коннетабль.
Мысль о том, что Аисса погибнет от голода, вывела Молеона за рамки его природной скромности.
— Нет, господа! — воскликнул он. — Вы не совершите такой жестокости!
— Мы накажем ложь и вероломство. Разве нас не должно радовать, что эта ложь дает возможность покарать сарацина Мотриля. Я отправлю парламентера к этому негодяю с известием, что дон Педро пойман; если он был взят в плен, значит, он находился в Монтеле. Следовательно, мне солгали, но, в назидание всем обманщикам, гарнизон, если он сдастся, будет казнен, а если не сдастся, то будет обречен на голодную смерть.
— И донья Аисса?! — воскликнул Молеон, бледный от беспокойства за возлюбленную.
— Женщин, разумеется, мы пощадим, — ответил Дюгеклен, — ибо проклят тот воин, кто не щадит стариков, младенцев и женщин!
— Но Мотриль не пощадит Аиссу, ваша милость, ведь это значит отдать ее другому… Вы его не знаете, он убьет Аиссу… Мессир, вы обещали дать мне все, что я у вас попрошу, и я молю вас сохранить жизнь Аиссе.
— И я дарую ее вам, мой друг. Но каким образом вы намерены ее спасти?
— Я буду умолять вашу милость послать меня к Мотрилю парламентером, разрешить мне обо всем с ним договориться… И я ручаюсь за быструю сдачу мавра и гарнизона… Но пощадите, ваша милость, жизнь несчастных солдат! Они не сделали зла.
— Я вижу, что должен соглашаться. Вы сослужили мне слишком добрую службу, чтобы я мог вам в чем-либо отказать. Король тоже обязан вам не меньше меня, потому что вы захватили дона Педро, без которого наша вчерашняя победа была бы неполной. Поэтому я могу и от имени короля, и от своего имени разрешить вам поступать так, как вы хотите. Аисса принадлежит вам; солдатам, даже офицерам гарнизона сохранят жизнь, их избавят от тюрьмы, но Мотриль будет повешен.
— Сеньор…
— Не спорьте! И не просите большего… вы этого не добьетесь. Я оскорбил бы Бога, если бы пощадил этого преступника.
— Ваша милость, ведь прежде всего он спросит меня, сохранят ли ему жизнь. Что я отвечу?
— Отвечайте что хотите, мессир де Молеон.
— Но вы даровали ему жизнь согласно условиям перемирия, заключенного с Родриго де Санатриасом.
— Мотрилю? Никогда! Я говорил о гарнизоне… Мотриль — сарацин, и я не причисляю его к защитникам замка. Кстати, повторяю, это наше с Богом дело. Как только вы получите донью Аиссу, мой друг, все остальное больше не должно вас волновать. Предоставьте это мне.
— Позвольте мне снова умолять вас, мессир. Да, Мотриль — негодяй, если бы его постигла кара, это было бы угодно Богу… Но Мотриль безоружен, приносить вред он больше не может…
— С таким же успехом вы могли бы обращаться к статуе, сир де Молеон, — ответил коннетабль. — Прошу вас, дайте мне отдохнуть. Я разрешаю вам обещать гарнизону все что угодно. Ступайте!
Спорить было бесполезно. Аженор прекрасно знал, что Дюгеклен, если он принял решение, непреклонен и на попятный не идет.
Аженор также понимал, что Мотриль, зная о захвате дона Педро бретонцами, теперь пойдет на все, так как понимал, что пощады ему не будет.
Мотриль, действительно, принадлежал к тем людям, что умеют переносить груз вызываемой ими ненависти. Безжалостный к другим, он примирялся с тем, что сам пощады не получит.
С другой стороны, Мотриль никогда не согласился бы отдать Аиссу. Аженор находился в труднейшем положении.
«Если я солгу, то опозорю себя, — размышлял он. — Если я пообещаю Мотрилю жизнь, но не сдержу слова, то буду недостоин любви женщины и уважения людей».
Он глубоко задумался над этими, казалось, непреодолимыми затруднениями, когда фанфары возвестили, что к палатке приближается король Энрике.
Уже совсем рассвело; из лагеря можно было разглядеть площадку замка, по которой прохаживались о чем-то оживленно беседующие Мотриль и дон Родриго.
