Писец направился к выходу, но едва он собрался ступить на порог, как дон Педро встал.
— Я дам триста тысяч золотых экю, — сказал он.
Каверлэ подпрыгнул от радости.
— Но, поскольку, покинув вас, я смогу попасть в лапы какого-нибудь другого бандита вроде вас, который тоже назначит за меня выкуп, вы дадите мне расписку и охранную грамоту.
— А вы отсчитаете мне триста тысяч экю.
— Нет, ибо вы понимаете, что такую сумму с собой не возят; хотя среди ваших людей наверняка найдется какой-нибудь еврей, знающий толк в бриллиантах?
— Да я и сам в них разбираюсь, государь, — ответил Каверлэ.
— Отлично. Подойди сюда, Мотриль, — сказал король, сделав мавру знак приблизиться. — Ты слышал?..
— Да, государь, — сказал Мотриль, доставая из широких шаровар длинный кошелек, сквозь петли которого мелькали чудесные отблески, которые творец драгоценных камней заимствует у царя светил.
— Приготовьте расписку, — сказал дон Педро.
— Она уже готова, — ответил капитан, — надо лишь проставить сумму.
— А охранная грамота?
— Она под распиской. Я слишком усердный слуга вашего величества, чтобы заставлять вас ждать.
Кривая ухмылка появилась на губах короля. Он подошел к столу:
Дальше король читать не стал; луч, подобный молнии, мелькнул в его глазах.
— Значит, вас зовут Гуго де Каверлэ? — спросил он.
— Да, — ответил командир, удивляясь радостному выражению в голосе короля, причину которого он тщетно старался угадать.
— И вы командир английских наемников? — продолжал дон Педро.
— Несомненно.
— Тогда подождите-ка, — сказал король Мотриль, — Положи эти бриллианты в кошелек, а кошелек спрячь в карман.
— Это почему же? — удивился Каверлэ.
— Потому, что здесь я должен отдавать, а не получать приказы, — вскричал дон Педро, доставая из-за пазухи пергамент.
— Это еще почему?! — высокомерно спросил Каверлэ. — Знайте же, государь, что на свете есть лишь один человек, который имеет право приказывать Гуго де Каверлэ…
— Так вот, — перебил его дон Педро, — подпись этого человека — внизу пергамента. От имени Черного принца приказываю вам, Гуго де Каверлэ, повиноваться мне.
Каверлэ, встряхнув головой, взглянул на развернутый пергамент в руке короля, но, едва увидев подпись, так завопил, что сбежались офицеры, из уважения к Каверлэ не входившие в палатку.
Пергамент, который пленник предъявил командиру наемников, действительно был охранной грамотой, данной Черным принцем дону Педро, и содержал приказ английским подданным повиноваться ему во всем до тех пор, пока сам принц не примет командование английской армией.
— Я вижу, что в самом деле отделался дешевле, чем думал ты, да и я тоже. Но не волнуйся, мой храбрец, я тебя вознагражу.
— Вы правы, государь, — ответил Каверлэ со зловещей улыбкой, которую скрывало опущенное забрало. — Вы не только свободны, я еще и жду ваших приказаний.
— Хорошо! — сказал дон Педро. — Прикажи-ка, как ты намеревался, метру Роберу отправиться за моим братом графом Энрике де Трастамаре и привести его сюда.
События, что остались нам неизвестны после отъезда, а вернее, бегства, Аженора из Бордо и сцены в саду, развертывались таким образом.
Дон Педро добился покровительства принца Уэльского, в чем он нуждался ради того, чтобы возвратиться в Испанию; уверенный в поддержке людьми и деньгами, он вместе с Мотрилем немедля отправился в путь, получив от принца охранную грамоту, что обеспечивало власть и безопасность при встрече с бандами наемников-англичан.
Маленький отряд направился к испанской границе, где, как мы уже рассказывали, храбрый Гуго де Каверлэ раскинул целую сеть ловушек.
И все-таки, несмотря на то что Каверлэ был осторожным командиром и опытным воином, король дон Педро, благодаря Знанию местности, сумел бы, вероятно, миновать Арагон и пробраться в Новую Кастилию без всяких неприятностей, если бы не следующий случай.
Однажды вечером, когда король с Мотрилем, разложив большой сафьяновый пергамент — карту всех Испании, отыскивали дорогу, по которой им предстояло ехать дальше, шторы носилок бесшумно раздвинулись и высунулась головка Аиссы.
Юная мавританка взглядом подала знак рабу, лежавшему рядом на земле, подойти поближе.
— Раб, из какой ты страны? — спросила она.
— Я родился за морем, — ответил он, — на берегу, который смотрит на Гранаду, но не завидует ей.
— Тебе ведь очень хочется вернуться на родину, правда?
— Да, — тяжело вздохнул раб.
— Завтра, если пожелаешь, станешь свободным.
— Отсюда далеко до озера Лаудиа,[143] — сказал он, — и беглец умрет с голоду, прежде чем туда доберется.
— Не умрет, потому что он возьмет с собой жемчужное ожерелье, и ему хватит одной жемчужины, чтобы прокормиться в пути.
И Аисса сняла свое ожерелье и бросила его рабу.
— Что я должен сделать, чтобы получить и свободу, и жемчужное ожерелье? — спросил раб, дрожа от радости.
