– Ты эти песни там, в строю будешь петь, а щас, сиди и слушай, – наклонившись, прошептал ему старшина.
Майор Киселев перебирал струны, и комната наполнялась не просто красивыми звуками – чем-то большим, приятным – ласкающим слух и душу. Оно нежно проникало в солдат и навевало воспоминания. Григорий посмотрел в лица друзей и понял, что каждый видит свое – родное – известное только ему. Эта картинка из прошлого в обычные дни спрятана глубоко в душе, и лишь изредка, в особой обстановке доходит до сознания, согревает и рождает надежду, что в этом мире не все так плохо.
Перебор закончился, комбат посмотрел на друзей и произнес:
– Вот одна песня, ее мало кто слышал.
– Давай комбат, давай, зацепи… – попросил Воувка. Старшина посмотрел на него почти плачущим взглядом. Воувка заметил это. Обнял одной рукой за плечи сидящего рядом Савчука, а в это время зазвучала песня:
Война танцует вальс смертельный,
На безымянной высоте.
Вокруг свистят шальные пули,
А я, как-будто бы во сне.
Я вижу дом, родные сны,
Как мать тоскует у окна,
И фотография любимой,
Хранит тихонько от врага.
После куплета комбат сделал небольшую паузу, и Григорий заметил, как все затаили дыхание. Киселев взял новый аккорд припева и откуда-то с неба, красивым голосом запел:
Ой, вы камушки мои,
Ой, вы птицы в облаках,
Ой, песочек у реки,
Да твои цветы в полях.
Ой, ты кружка молока —
Обжигаешь словно спирт.
Я вернусь наверняка,
Ты немного подожди.
Слезинка со щеки упала,
И закружились небеса,
– Вернись солдат, – ты мне сказала,
Взглянув в мальчишечьи глаза.
А здесь дрожит земля родная,
Смеется гордый пулемет,
А я как прежде вспоминаю,
Ту девочку, что так солдата ждет.
Последнюю фразу он затянул и сыграл особенным перебором. Сделал проигрыш и уже взял новый аккорд, как вдруг в штаб ворвался замполит и заорал:
– Бойцы подожгли сарай! Огонь может перекинуться на дома!
– Твою мать! – выругался старшина. – Он тут же вскочил и побежал поднимать людей. Ротный Ваня, все это время молчал, но тут громовым голосом спросил:
– Мои небось? Гады! – он выбежал из штаба и побежал в расположение роты. Комбат поставил гитару у стены, посмотрел на нее, хотел сказать что-то такое – сильное, но промолчал. Лишь заскрипел зубами. Схватил планшет и вышел за остальными на улицу.
Сарай горел красиво: пламя поднималось высоко в небо. Из него вырывались маленькие звездочки-искры и улетали еще выше. Солдаты встали в две цепи к колонке с водой. По одной передавали пустые ведра, по другой полные. У дома, три человека по очереди лили воду в огонь, но все попытки залить такое пламя оказались бесполезными. Огромный костер пылал и не обращал внимания на воду – он словно проглатывал ее.
– Что там, в сарае, было? – спросил старшину комбат.
– Сено.
– Ну, тогда прогорит быстро. Распорядись, чтобы на соседние дома, на крыши, залезли бойцы с ведрами воды. Если искры долетят – пусть сразу тушат, не дают им разгораться.
– Есть, – ответил старшина и побежал к солдатам.
Киселев посмотрел на стоящих у домов немцев. Они смотрели на огонь, но ни один из них не побежал помогать солдатам Красной армии.
– Что, испугались? Радуйтесь, что боя в поселке не было. А то б узнали, по чем табачок у нас, – увидев их, проговорил вслух комбат. Он подошел к колонке и громко произнес:
– Хватит бегать! Пусть горит!
Солдаты в недоумении остановились и, стали смотреть на майора.
– Ну, что уставились? На дома лезьте с ведрами. Искры тушите!
Бойцы разбежались и стали подавать ведра тем, кто сумел забраться на крышу.
Григорий, как и все, сначала, подавал ведра в цепи, затем, носил их к одному из домов. К утру сарай догорел. Бойцы залили водой рухнувшие, обугленные бревна и разошлись по своим местам дислокации. Комбат с Григорием вернулись в штаб, а старшина и разведчики больше не пришли. Киселев сам отправил всех спать. Он понимал, что пожар все протрезвил и отнял на тушение много сил.
Утро началось с криков замполита Симохи. Он предупредил Киселева, что кто-то уже настучал куда надо. Не выспавшись, комбат рычал как тигр. Он приказал привести к нему поджигателей, но их как обычно, нашли не сразу. Комбат вызвал ротных и остальных офицеров, а так же немцев, чей сарай сожгли. Ротные и командиры взводов ничего не узнали. Все как один отвечали: «Был пьян, не помню. Очухался, когда уже все горело». Но дряхлая бабуля – немка четко ткнула пальцем в троих бойцов второй роты. За что услышала: «фашистка», «эсесовская морда», – и что самое странное для ее годов: «гитлеровская подстилка». Комбат приказал быстро организовать гауптвахту и приказал посадить туда провинившихся.
