– Мы пленных отвели и обратно в первую траншею. Гляжу, эта сволочь крадется, по сторонам озирается, явно недоброе дело затеял. Потом тебя увидел, наш разговор вспомнил о Проскурине. Смекнул, решил этот фраер тебя, как свидетеля своих гнусных дел, убрать. Ну а когда он на тебя ствол направил, я долго думать не стал. Хорошо, успел, иначе ты бы, как Федор. – Голота перевел взгляд на тело Еремеева, потом посмотрел на Трошкина. – А ты забудь, что видел.
Трошкин испуганно изрек:
– Да я это, я никогда.
– Смотри, а то…
Скоморохов прервал Голоту:
– Разговоры потом. За мной!
Арсений обиженно произнес:
– И никакой тебе благодарности. Я ему зараз жизнь спас, а он.
Во второй траншее завязалась рукопашная схватка, в ход пошли штыки, приклады, кулаки, ножи, саперные лопаты. Скоморохов нарвался на рослого немца, выстрелил в упор. Немец рухнул ему под ноги. Андрей споткнулся о труп, упал на дно траншеи. Сверху на него навалился еще один немецкий солдат. Противник оказался щуплым. Сержанту удалось сбросить его с себя и перевернуться на спину, но противник вновь оказался сверху. Крепкие пальцы впились в горло Андрея, дыхание перехватило. С каждой секундой дышать становилось труднее. Немец словно хотел утопить его в жиже из снега, грязи и крови. Он видел перекошенное напряжением лицо солдата вермахта, наполненные злобой светло-серые глаза. На них-то, что было сил, и надавил большими пальцами рук. Немец ослабил хватку, этого Скоморохову хватило, чтобы сбросить его с себя во второй раз. Несколько ударов прикладом автомата, и лицо немца превратилось в кровавое месиво. Когда немецкий солдат затих, Андрей тяжело поднялся на ноги. Борьба с немцем забрала у него немало сил, но схватка с противником еще не закончилась. Взгляд упал на спину немца, который, прижав к земле Милованцева, избивал того кулаками. Удар прикладом в голову сбил его с Милованцева. Короткая очередь, и цепочка пулевых отверстий украсила зеленовато-серую шинель солдата вермахта. Смотреть, в каком Милованцев состоянии, времени не было. Теперь опасность нависла над Голотой. Арсений при помощи ножа расправился со своим противником, но не заметил, как сзади, из блиндажа, выскочил немецкий офицер в фуражке с пистолетом в руках. Окрик Скоморохова «Сеня, сзади!»– заставил Голоту метнуться в сторону. Офицер запоздало выстрелил и промахнулся. Скоморохов промаха не допустил. Немец вскинул руки вверх и упал на своего, поверженного Голотой, подчиненного. Фуражка упала с головы офицера, оголяя лысую, без единого волоска голову. В блиндаж, стреляя из автомата, ворвался Милованцев. Не прошло и полминуты, как он снова появился в траншее.
– Один убитый, больше никого.
Бой закончился, теперь и вторая траншея была в руках штурмовиков. Арсений глянул на убитого офицера, перевел взгляд на Андрея.
– Вот черт лысый! Чуть не укокошил. Спасибо, сержант, вовремя ты долг вернул.
– Как ни вертись, а с должником расплатись, – устало ответил Скоморохов.
Вокруг него собирались его бойцы. Восемь усталых, перепачканных грязью, гарью, чужой и своей кровью красноармейцев из его отделения. Все, кому повезло выжить в жестокой схватке с врагом. Имелись и раненые. Один из бойцов был ранен в ногу, его следовало отправить в тыл. Голота не смолчал:
– Повезло же тебе, паря, кровью искупил, восстановил-таки доверие, да и война для тебя, считай, закончилась. – Арсений посмотрел на разбитое во время рукопашной лицо Милованцева и на Сурена Карапетяна. – А вам с вашими болячками еще придется немного повоевать. Тебе, Сурен, в особенности, поскольку укус раной не считается. Но к санитару все-таки обратись, вдруг немец этот бешеным был.
Сурен посмотрел на укушенную во время схватки с немецким солдатом кисть руки, потом на Голоту.
– Э-э, сам ты бешеный!
Над окопом разлетелся дружный смех. Смех среди трупов, крови и войны.
Передышка была короткой. В десять часов утра, после непродолжительной, но интенсивной артподготовки, штурмовики снова поднялись в атаку. Многоголосое «ура!» и рев военной техники взорвали воздух. В сражение вступили главные силы. Отяжелевшие ноги снова понесли бойцов к вражеским позициям.
С ходу взять третью траншею не удалось. Роту старшего лейтенанта Коробкова остановили пулеметы. Несмотря на мощный артиллерийский обстрел, на этом участке наступления уцелел дзот и пулеметное гнездо. Командир роты раз за разом поднимал людей в атаку, но огонь пулеметов заставлял штурмовиков снова ложиться на снег. Отделение Скоморохова располагалось в большой воронке: на два десятка метров левее пулеметного гнезда и на десяток метров ближе к траншее противника. Сюда-то и приполз командир взвода младший лейтенант Рукавицын. Утерев рукавом перепачканное грязью лицо, обратился к Скоморохову:
– Как дела, сержант?
– Хреново.
– Вижу. Пока ротный нас всех здесь не положил, надо действовать.
Андрей зло бросил:
– Мы для него штрафники, а штрафников не жалко.
