Хотя главными освободителями были воины стрелковой дивизии и экипажи танковой бригады, но всем нам бросали цветы из окон и с балконов, с тротуаров! Букеты падали на броню, в открытые люки! Трудно описать чувства, охватившие нас тогда! Мы испытывали тройную радость! Был освобожден старинный русский город! Радовало, что частично была в том и наша заслуга! И конечно — счастье встречи с ликующими, счастливыми жителями! Люди сбросили с себя фашистское рабство, а мы как бы воплощали собой их волнующую радость.
К вечеру, окопавшись на северо-западной окраине города, мы заняли прочную оборону на случай отражения контратаки.
Ночь прошла спокойно. Но с рассвета и до полудня нам пришлось отразить три контратаки танков и пехоты противника, проводившиеся крупными силами при массированной поддержке артиллерии и авиации. Все контратаки были отбиты, немцы понесли большие потери в живой силе и боевой технике. Однако радость успеха была омрачена тяжелейшим ранением командира корпуса генерал-майора танковых войск Рудченко, звание генерала ему было присвоено буквально перед началом боя. Через несколько часов после ранения Рудченко скончался. Эта печальная весть мгновенно облетела все части корпуса, о комкоре скорбели все — от солдата до генерала.
Во второй половине дня наши войска вновь перешли в наступление. Разворачивалось оно настолько стремительно, что противник не успевал организовывать оборону даже на выгодных рубежах. В течение пяти часов были освобождены населенные пункты Полошки, Ярославец — здесь наша самоходка была подбита и мы остались при машине, а наши войска продолжили наступление, освободив далее Соломашин, Дмитриевку, к исходу дня форсировали реку Реть, разгромили крупную группировку противника и освободили город Кролевец, перерезав железную дорогу Михайловский — Конотоп.
В Кролевце были захвачены склады с продовольствием и горюче-смазочными материалами, взято в плен 50 солдат и офицеров, в том числе командир 168-го пехотного полка подполковник Мастмаллер, который высказал большое удивление, как русским удалось за пять часов пройти с боями от Глухова до Кролевца да еще с форсированием двух рек.
А наша самоходка по-прежнему стояла в центре Ярославца, на месте, где была подбита в бою, когда мы уже ворвались в село. Хорошо еще, что из экипажа никто не пострадал. Больше суток экипаж под руководством Ишкина без сна и отдыха ремонтировал машину, чтобы быстрее догнать полк. Стояли мы между хатой и большим прудом, готовила нам из наших концентратов и своих овощей хозяйка хаты. Звали хозяйку Ганна, было ей лет тридцать: высокая, стройная, с красивым смуглым лицом. В сорок первом немцы чуть не расстреляли ее, приняв за цыганку, и ей долго, со слезами пришлось доказывать коменданту, что она украинка, пока он не разорвал у нее платье на груди и не увидел православный крест, только тогда и отпустил. Разговаривая с нами, Ганна очень удивлялась:
— Наши — такие молоденькие, маленькие, а гонят таких рослых немцев!
Это было правдой. После Курской битвы в стрелковые полки поступило большое пополнение 17-летних парней из освобожденных районов — худеньких, небольшого роста, на полштыка ниже своих винтовок, на маршах они еле-еле тащили личное оружие. Танкисты и самоходчики старались брать их десантом, подбрасывая по ходу наступления, но каждый раз приходилось опасаться: они быстро засыпали и падали на землю, могли и под гусеницы попасть. Такой случай был. Мы двигались ночью по лесу, я сидел на крышке люка водителя и, заметив, что кроны деревьев впереди будут задевать за башню, крикнул: «Держись крепче!» — оглянулся и не увидел на броне ни единого человека! Их, как огромной метлой, уже смело ветками на землю. Хорошо, что падение увидел следовавший за нами водитель и вовремя остановил машину.
В Кролевец мы прибыли ночью. Разыскав свою батарею, поставили самоходку на огневую позицию. Нас обрадованно встречали батарейцы, с каждым здоровались за руку. При слабом свете луны мы всматривались в их бледные лица, и они показались нам хмурыми, даже печальными. Это меня насторожило. Не выдержав тягостного молчания, обратился к взводному Фомичеву:
— Петр Ильич, что-нибудь случилось?
— Да, случилось. Нет в живых Порфирия Горшкова.
И тут же мы узнали, что накануне днем его убили два больших командира. Не хотелось бы мне называть имена этих двух, обоих уже нет в живых, но все-таки придется, потому что и дальше о них будет речь. А произошло вот что. В Кролевце мы захватили большие склады, в том числе с вином и водкой, командование полка понапивалось, среди дня были крепко пьяны. А тут Порфирий выступил против наших интендантов, во всеуслышание лейтенант высказал претензии капитану Тумакову и старшему лейтенанту Ахтямову:
— Ни хрена не делаете! Вши людей заели! Что ни день, срываете подвоз пищи! А белье! Когда его меняли последний раз?!
Мельников, замкомполка, шел мимо и, спьяна, выхватив пистолет, выстрелил Горшкову в живот. А комполка дострелил.
