И все же воины радовались весне. Как-то с вечера на березовом взгорке завел песню соловей. Из уходящего к изгибу небольшой речушки ивового распадка ему ответил второй. Когда же у КП начала выводить свою песнь третья птаха, округа замерла. Затаив дыхание, слушали певунов. Не так-то уж и часто в грохоте боев можно оказаться на «поединке» пернатых. Разведчик-наблюдатель Миша Зебров покачал головой и зашептал:
— Вот это выводят коленца, товарищ лейтенант! Голоса, голосища-то какие! Ну прямо курские певуны!
Зебров вздохнул и после очередного колена соловьиной песни продолжил:
— Точно дома побывал! В глазах двор, усадьба, мать… Как она там справляется? Давно что-то писем нет.
— Живет, Миша, ждет тебя. А насчет весточки — работы по горло. Весна!
— Это-то я знаю, что ждет не дождется. Собрались перед войной крышу новую в доме сладить, да не успели. Теперь разве до нее матери…
Голова Зеброва дернулась. Недавно Михаил был ранен. Пуля задела нерв. Врачи сказали, отойдет, рекомендовали побыть в тылу. Но Михаил отказался наотрез.
Слушая соловьев, ребята охали и ахали от избытка чувств.
«Концерт» длился часа полтора, пока соловьев не спугнули выдвинувшиеся к переднему краю стрелки. Затем над головой загудели ночные бомбардировщики. Низко, почти над самыми верхушками деревьев, шли По-2. Чуть позже из глубины вражеской обороны донеслись глухие взрывы. И так уже не первую ночь: советские пилоты наносили бомбовые удары по врагу.
Наконец на передовой установилось относительное затишье. Инженерные работы были в основном закончены. Появилось время подумать, мысленно обозреть прошлое, взглянуть на товарищей, с которыми идешь фронтовыми дорогами. Теперь это подлинные мастера своего дела.
Академия войны строга и беспощадна. Ошибка здесь стоит дорого, иногда — целой жизни. И тот, кто прошел фронтовыми путями-дорогами сотни километров, хорошо усвоил ее кровавые уроки, научился даже на первый взгляд в слепом стечении обстоятельств боев видеть логику развертывающихся событий, а порою и влиять на них. Происходило это незаметно для самого человека. Может, потому, что, находясь на оселке жизни и смерти, он отбрасывал все наносное. Взять хотя бы Васнецова. Это был уже не тот по-детски наивный младший лейтенант сорок второго года. Николай познал тонкости профессии офицера-противотанкиста, людские характеры раскрылись ему в сложной боевой обстановке. На его глазах умирали и в одно мгновение седели люди, ковались цельные характеры у восемнадцатилетних парней, принявших на свои еще не окрепшие плечи тяготы войны. Лейтенант радовался мастерству подчиненных, хладнокровию в схватках с врагом. О себе Николай думал мало. Все как-то недосуг было. Исправно, как повелевали долг и совесть, делал порученное дело. Да вот хотя бы поединок с «тиграми». Два тупомордых пятнистых, в желто-оранжевых разводах тяжелых фашистских танка, дав последние выстрелы, медленно ушли за небольшую высотку. С наглой пунктуальностью ровно в семнадцать часов, ни минутой раньше, ни минутой позже, вот уже третий день подряд выползали они на эту высотку на переднем крае своей обороны и методично обстреливали наши боевые порядки. Пытались дивизионные артиллеристы накрыть их огнем, но безрезультатно. Не обращая внимания на, казалось бы, точный огонь, фашистские танки вели стрельбу ровно пятнадцать минут и не спеша, будто демонстрируя свою неуязвимость, уходили к себе в тыл.
Стрелять по этим танкам прямой наводкой на таком расстоянии было бессмысленно, можно выдать расположение своих орудий, а этого противник наверняка и добивался.
— Издеваются, гады! — вздыхал Васнецов, лежа за укрытием из дерна. — Хозяйничают, точно у себя дома.
Да, тут, в белорусских болотах, все было непривычным, все было иначе, чем в Крыму, где еще недавно воевал их полк. Ничейная полоса была шириной километр-полтора, а то и больше. С рассветом жизнь на переднем крае замирала: ни солдата, ни машины. Лениво постреливала артиллерия — то с одной стороны, то с другой. Кругом кочки да болотца, болотца да кочки, кое-где небольшие песчаные высотки, поросшие березняком и мелкой сосной. Даже окоп нельзя вырыть: копнешь пару раз — вот тебе и вода; ни лощинки или овражка подходящего, где бы тягачи укрыть. Словом, позади трясина, спереди трясина и с боков она.
Так и стоит в этих местах 530-й истребительный противотанковый артиллерийский полк. Зарылся, где в песок, а где и в грязь, и ждет своего часа. Все цели давно засечены, расстояния измерены. Живет и кормит, как говорят полковые остряки, комаров.
Лейтенанта Васнецова разбирает зло, так и хочется открыть огонь по фашистским танкам, но нельзя, никак нельзя. Это знает и сам Васнецов, и весь орудийный расчет, на позиции которого прибыл лейтенант. Бойцы нервничают, ругаются. А тут еще соседи — матушка-пехота жару поддает.
— Что, кишка тонка?! Истребители танков, истребители танков… Форсу много, а стрельнуть боитесь, — издеваются пехотинцы. — Фрицы плюют на вас, а вы молчите.
