Песня начиналась спокойно, ритмично и, поднявшись до высокой ноты, бередила слушателей, западала надолго в душу своей неземной тоской, заставляла сжиматься сердце от боли и нередко вызывала слезы на глазах. Песня Абыла из уст в уста быстро разлетелась по смежным аилам. И в том, что ее пели многие, виновником был звонкий чистый голос его друга Сансызбая.
…С тех пор как Абыл соединил свою судьбу с Гульжан, он все реже брался за комуз, опасаясь: «Если я буду распевать эту песню к месту и не к месту, то могу обидеть ту, которую послал мне бог».
Гульжан давно угадывала, что предшествовало рождению песни, мелодии. Эту тайну от нее не скрывал и Абыл. О ней не раз напоминал Гульжан и веселый зять Сансызбай.
— Моя балдыз, дело прошлое. За песню не обижайся на Абыла и не таи чувства ревности. У Абыла чистое сердце и добрые мысли. Он дорожит тобой. Лишь беспутный мужчина способен на измену. Только безумная женщина ревнует мужа. Пока муж и жена не научатся обоюдно понимать друг друга и прощать мелкие обиды — ни ладу, ни согласия в такой семье.
Сансызбай окинул Гульжан быстрым взглядом озорных черных глаз и добавил:
— Подай-ка сюда комуз своего мужа, я сыграю строфу из этой песни.
Гульжан не заставила себя ждать, тут же достала висевший на кереге комуз Абыла и, подавая его Сансызбаю, улыбчиво сказала:
— Сыграй, и я послушаю эту песню чистого сердца.
Абыл в тихом раздумье смотрел на жену. «Умница, сокровище моей юрты, светоч мой».
Сансызбай перебирал щипком струну за струной, и окрыленная песня лилась в душу Гульжан, словно и сочинена была для нее.
Говорят, человек не чувствует того, что не пережил сам, не радуется тому, что его не касается. Возможно, такие люди и есть на свете. Но умные, догадливые бывают другими. Гульжан еще и еще раз слушала песню Абыла об его первой юношеской любви и ловила себя на том, что в ней просыпается дремавшее чувство ревности: а почему эта песня не посвящена ей, Гульжан? Сердце сжалось от боли, в груди словно запылал костер. Так и подмывало упрекнуть Абыла, что он безоглядно любит другую. «Значит, меня он взял не по любви? Со мной живет, а думает о другой? Нет уж, лучше я его оставлю… И пусть женится на своей любимой».
Но сама же Гульжан нашла в себе силы и отогнала накатившую было на нее волну недоброго смятения. «А к лицу ли мне ревновать? В чем они с Батийной виноваты? Что властолюбец Адыке встал между ними черной неприступной скалой и угробил их юношескую мечту?»
Однажды Сансызбай особенно проникновенно пропел песню друга, и Гульжан с удивительно-мягкой улыбкой сказала:
— А что, жезде, проведали бы вместе Батийну, с которой Абыл расстался, а? Может, она горестно думает: ни разу вот не смог выбрать время, чтобы приехать. По-моему, нехорошо ее забывать. У женщины все пути закрыты. Сколько бы она ни помнила, сколько бы ни скучала, ей не выбраться на встречу с любимым. Значит, ваш святой долг — повидать Батийну у ее очага.
В словах Гульжан мужчины не уловили и тени ревности, словно она давала совет постороннему человеку.
Сансызбай бросил на Абыла недвусмысленный взгляд: «Видишь, дружок, славная у тебя жена. Прав я был, когда предлагал её руку… По твоим глазам читает мыслп и догадывается, о чем ты думаешь».
Друзья удивлялись и поглядывали на Гульжан: шутит, мол, или всерьез?
Гульжан быстро сообразила, чем они озабочены.
— Не жить мне на свете, если я ревную. Честное слово, поезжайте к Батийне.
